Атали, девочка с длинной косой, узким болезненным личиком. Он чувствовал ее Силу — иную, чем у южан. Сила эта перекатывалась бусинами-каплями, казалось, ее можно перебирать в пальцах, как ожерелье.
— Ты другой. Порой я тебя боюсь, — говорила она, и глаза ее, темные в моменты тревоги, казались непомерно большими.
— Меня? Но почему, Атали?
— В тебе горит темное пламя, хоть и небольшое… хоть ты и не хочешь признать этого.
Ты не видела пламени, в мыслях невесело говорил подросток. Если бы увидала его… но ты бы не поняла. Испугалась бы, бежала или поставила щит. Но он сминает любые щиты, сносит их одним ударом. Он убивает, Атали. Но он подарил мне — меня.
Незнакомый голос окликнул, когда Огонек возвращался к себе после очередного урока у Лиа — правда, урока ли? Помогал тут поддержать, то поднести… С грустью понял, что разная Сила у них, разная. И потянуть за собой, направить мальчишку — Лиа не может. Она северянка. А он…
И вот — голос низкий, довольно-таки молодой, женский. По имени позвала. А сама — с полукровку ростом, на грустную сойку похожа, через лоб ремешок плетеный кожаный.
— Подойди, мальчик, — серьезность тона этой почти незнакомой женщины несколько испугала. — Да, аньу? — Не называй меня так. Лучше анна — старшая сестра. Скажи, ты помнишь хоть что-то? — Не знаю. У рууна… норреков, — поправился он, — Я порой начал вспоминать что-то, картинки — и здесь… — Какой была твоя мать? — Светлые волосы, очень светлые. — Северянка, это почти не вызывало сомнений… А отец? — Не помню. Рост… высокий. А еще почему-то огонь вспоминается… горит на полянке, искры летят… А еще… — он запнулся, — Еще там были двое… не помню лиц, но знаю точно — мы жили в лесу, и с нами еще двое, он и она… всегда вместе. — Если ты тот, о ком я думаю… Много весен назад Тейит покинула девушка по имени Соль, и молодая пара — Киуте и Къяли. За этими двумя была выслана погоня… но их не нашли, они успели уйти далеко, затеряться в лесу. Соль была моей лучшей подругой. Южанин по имени Тахи подарил ей серебряную птичку… таких не делают у нас. — Значит… это моя мать? — обмирая от ужаса и восторга, спросил Огонек. — К сожалению, я не знаю. Не хотелось бы отправиться по ложному пути… но ты вполне можешь быть ее сыном по возрасту, ты помнишь необычную серебряную птичку — хотя кто может поручиться, что она в точности такая, как была у Соль? Быть может, это обычная южная игрушка, хоть и непонятно, как она попала в лес. Но главное — ты похож на Соль. Губы, брови, нос… сходство не потрясает, но вполне явственно. Впрочем, я могла и забыть подругу… — она призадумалась. — А как… меня зовут? — шепотом спросил он. — Откуда мне знать… — наконец-то женщина улыбнулась. — Даже если ты в самом деле ее сын, имя тебе давала не я. — Анна, можно, я буду… считать себя сыном твоей подруги? — неуверенно, с надеждой попросил он. — Ведь у меня… никого нет. А тебе… ведь не очень неприятно это? — Нет, что ты! — она заливисто рассмеялась, потом сказала: — А мать Соль жива. — Кто она? — Лиа-целительница. — Ой…
Так и стоял, будто молния сверху ударила и к земле пригвоздила. Говорят, есть такие молнии — как копья…
— Меня Ила зовут, — продолжала незнакомка меж тем, и не сразу заметила, что подросток вовсе окаменел.
— Да что ты? Или я тебя напугала? — встревожилась она, ладонью помахала у него перед глазами: — Эй! Настолько не по нраву такая родня?
— Что ты, — Огонек покраснел, будто спелая свекла, и умоляюще проговорил:
— Я очень рад! Только сказать-то ей как? Вдруг рассердится?
— Лиа? Та, что одна шестнадцать весен прожила, о дочери тоскуя? — рассмеялась женщина, и помолодела сразу. Теперь не на грустную сойку смахивала, а на пересмешника. Скомандовала:
— А ну, пойдем!
— Только ты сама ей скажи, — поспешно выкрикнул уже в спину ей, и заторопился следом. Не знал, что как новость преподнесла Ила — во время самого важного разговора снаружи у стены просидел. Руки похолодевшие, лицо влажное — ну и жалкое зрелище, должно быть, подумалось вскользь. А когда Лиа выглянула из дома, все позабыл, столько тепла было во взгляде немолодой женщины.
Голову поднял, посмотрел умоляюще. Встал, понимая, что надо что-то произнести.
— Прости, я ни в чем не уверен… я не собираюсь выдавать себя за твоего внука, — смешался, но глаз не отвел. Лиа прижала его к себе — как южанка, мелькнула мысль у подростка — и проговорила быстро: — Да какая мне разница? Ты можешь им быть — этого довольно. Скажи, тебя отпустят жить у меня? Конечно, если и мне позволят уйти. — Я не знаю… — Тебе хорошо в своей комнате в Аусте? — Мне там… неплохо. — Смутился. Неуютно порой… но набиваться к ней под крыло — совсем некрасиво. Но так и хотелось сказать: у меня ни разу не было дома… я не помню, как это…
— Дом у нас будет общий, — сказала целительница; и ей — первой — поверил мгновенно и полностью.
Глава 20
Астала
В последние недели Хранительница тревожилась. Это отмечали старики — слышал разговоры деда с другими — и он сам, единственный из молодых. Башня отнюдь не была разгневана, скорее, испытывала смутное беспокойство, еще не заявляя об этом в голос. И не частые грозы и бури были тому причиной.
Юноша приложил ладонь к нагретым солнцем камням — каждая трещинка была знакомой, родной. И у подножия, и здесь, наверху. А еще тут не слышно ни ветра, ни птичьего щебета. Стук сердца Хранительницы громкий, и заглушает все…
Стал на самый краешек ограждения, раскинул руки, прогнулся. Хорошо… ветер ласкает тело. Если прыгнуть, будет восхитительное ощущение полета… а потом боль. Или нет? Полет… он прыгал и со скал в воду, и в высоты в обличьи энихи. Хорошо… Покачнулся, привстав на пальцах.
— Ну и дурак, — послышался детский голос. Кайе развернулся, готовый ударить. — Слезь оттуда, свалишься ведь, кошка несчастная, — голос принадлежал некрасивой девчонке примерно десяти весен от роду. Она сидела за выступом на плите и грызла орехи.
— Ты кто такая? Я где-то видел тебя, — спросил оборотень с досадой.
— Я Илха, — сказала девчонка с легкой надменностью.
— А, эта… из дома Иммы, — юноша потерял интерес к ней. Равнодушно спросил: — Что ты здесь делаешь?