— Ревновал? Почему?
Киаль улыбнулась и потрепала девушку по щеке.
— Вам, северянам, не понять.
Этле, чувствуя, как слова царапают горло, спросила:
— Что твой младший сказал о том, что я появилась в вашем доме?
— Сказал — слишком много чужих женщин. И вообще чужих. Еще сказал… — Киаль чуть нахмурилась, припоминая: — Что разделили вас зря.
— Почему?
— Я не знаю. Он странный. Мне кажется, что он представлял вас как одно существо, которое нельзя разделить пополам, не покалечив. Хочешь — спроси сама, — сделала наивное лицо, понимая, что предлагает невыполнимое. И дополнила уже серьезней, задумчиво: — Он последние дни на редкость добродушно настроен. И, по-моему, успокоился даже в отношении твоего брата…
— Нет, никогда. Я рада, что у них нет возможности пересечься случайно.
— Хм… — Киаль потянула из лазуритовой шкатулки нитку лазуритовых же бус, подала Этле:
— На-ка, примерь.
Ей было жаль девочку. Она упорно не понимает — Дитя Огня не остановит ни один замок и ни одна стена. Разве что возведенная старшим братом.
В горах Тейит луна была очень большая и очень светлая. Она нависала над домами-ульями и бесчисленными лестницами и колоннадами. Но казалась легкой, и если крикнуть — слышалось эхо, будто звук отражался от серебристого диска. А здесь луна была очень тяжелой, сочной, как спелый плод — и молчащей. Юноше с севера была неприятна эта луна. К тому же она мешала спать, бросая на подушку и на пол слюдяные лучи. Молчала, но усмехалась довольно.
Она видела близнецов — обоих — но не желала помочь им хоть в малости. Даже одновременно смотреть на луну юга они вряд ли смогли бы — сочный свет резал глаза и давил на сердце.
Этле.
Там, на севере, они порой расставались. Бывало — на сезон или больше, когда один из близнецов покидал Тейит. Правда, редко такое бывало. А сейчас всего несколько кварталов между ним и сестрой — а будто весь мир.
Дома Сильнейших не в центре — но и не на окраине. Не так уж и далеко, если вдуматься — по по-прежнему ощущает биение сердца сестры. Зачем увели, боялся подумать. Напрашивалось… но Ахатта Тайау — глава Совета Асталы, он не позволит… Или напротив? Может безнаказанно брать, что угодно? Не он сам, конечно. Он не один не то что в Роду — в доме.
Сердце сестры слышал мысленно — а свое нет. Порой оно словно совсем останавливалось — и сердце, и время. Чувствовал себя моллюском, замурованным в раковину — не только снаружи, еще и внутри. Почему не догадался, что приходили за девушкой? Как мог подумать, что не в другой дом увели ее, а попросту в свою комнату? Глупый мальчишка…
Здравый смысл подскакивал услужливо, помахивая куцым хвостом: что сделал бы? Да еще и с браслетом?
Браслет… будто бревно привязали к руке. Часто рассматривал, пытаясь понять, как устроен замок. Но делали мастера похитрее Айтли.
Смешно… знал, что уканэ носят такие браслеты — кроме Сильнейших. Вот и он сам…
"Я могу уйти", — думал Айтли, — "Оставить тело, тут браслет не помеха". Нет, говорил себе тут же. Умереть он не имеет права, пока Этле здесь — да и не хочет. Совсем не хочет. А уйти на время, чтобы избавиться от муки ожидания, от необходимости видеть южан — вернут. Есть кому. Говорят, очень неприятно, когда возвращают насильно.
Айтли устраивался в уголке на постели, завернувшись в одеяло из шерсти грис. Так и проводил почти все время, словно птица в гнезде, единственном надежном месте.
Порой вспоминал про оборотня — когда видел почти сошедшие синяки. Этле там, в его доме. Если с ней что… Лучше он убил бы меня. Но сердце сестры билось ровно, и он успокаивался.
Несколько дней прошли совершенно мирно. К вечеру четвертого дня Айтли даже вышел в маленький дворик, посмотреть на растущую луну. С неохотой признал — сады в Астале были великолепные. Запахи цветов и смол — тяжелые, дурманящие, слишком сладкие для севера — мешали сосредоточиться. Северной Силе трудно было бы здесь, понимал юноша. А вот южной — самое то… страсть, затуманенный рассудок…
Но, Мейо Алей, как же красиво! Черные ночью кусты обсыпаны искрами голубоватых мерцающих светляков… Тихо, уютно…
Падающая звезда чиркнула по небу, за ней еще одна. Дробную трель издала сидящая где-то рядом птица — юноша вздрогнул, до того неожиданно. Хорошо было. Спокойно…
Может быть, все обойдется, думал Айтли. И он не придет.
Но он снова пришел.
Айтли как раз покинул «гнездо» — стоял посреди комнаты, с виду бесстрастный, и с места не двинулся.
Кайе сделал несколько шагов, очутился на расстоянии локтя.
…Презрительно сжатые губы, до конца не зажившие метки на шее, светлые тонкие пряди падают на лоб, мешая видеть глаза.
Стояли, смотрели друг на друга… смешно звучат подобные фразы, мелькнуло у Айтли. Друзьями назвать…
Сегодня южанин выглядел далеко не столь пугающе — и ярости не было в нем, скорее, раздражение и неприязнь, куда без нее. И… любопытство. Он словно спрашивал — ты наконец понял, кто хозяин этой земли? Вздрогнули губы оборотня, чуть приподнялась верхняя — словно кошка намеком показала клыки. Северянин опомнился. Открытый взгляд — вызов… За взглядом в упор обязательно последует удар или что-то подобное… Айтли принялся рассматривать потолок. Слабости — не дождется… но бросать энихи вызов — нелепо. Ведь Этле у них…
А сердце оборотня громко бьется — чуткий слух уканэ отметил. Он неспокоен… может в любой миг ударить. Но эсса обучали владеть своими чувствами, держать их в узде, а не выплескивать, подобно южанам.
Когда тишина стала слишком протяжной, Айтли ощутил неприятную истину — теперь достаточно было помолчать немного еще, и оборотень ударит уже потому, что не может понять, потому, что молчание сочтет вызовом.
— Что с Этле? — выдохнул северянин, сознавая, что проиграл — он лишь чувствовал, не умея подчинять.
И взглянул ему прямо в лицо.
— Киаль опекает ее. Моя сестричка добрая, — дернулась бровь.
— Ударь, если хочешь, — Айтли не опускал глаз.
— Заносчивые вы, северяне, — гость нашел его руку, сильно прижал чувствительную точку между большим пальцем и указательным. Айтли побледнел, но старался не отдергивать руку.
— Тебе нравится причинять боль?
— Мы берем силу и в этом тоже. А вы причиняете не меньше боли — но вам она безразлична. Даже радости нет. Так кто из нас хуже?
Айтли прикусил губу, стараясь держаться. Если он только дернется… с каким бы презрением эсса ни смотрели на южан, вряд ли кто добровольно хотел испытать то, что может сделать это чудовище.
Кайе неожиданно отпустил его руку, отошел к стене, спиной прислонился. Разглядывал заложника. Ледышка… сушеное щупальце. Как и сестра его. А ведь некоторые южане соблазнялись северянками… и мать Огонька была северянкой. Ничего привлекательного. Не понять…
— Вы считаете чудовищами всех нас, а сами? — спросил почти весело. — Тебя отдали нам спокойно — почему? Из гордости любовь и заботу не покажете, северяне? А на самом деле в Тейит о вас по ночам льют слезы?
Айтли отвернулся. Нечего ему было ответить. Он хотел бы поставить на место это существо… но айо был прав.
— Ты ведь пришел не болтать. Так не трать время попусту.
— Как ты заговорил! — рассмеялся оборотень. — Я пришел потому, что мне этого хочется. И чтобы ты не задирал нос…
— Мне все равно, что ты скажешь.
— И про Этле?
Северянин молчал. Старался сосредоточиться на одной мысли — с сестрой все в порядке. Он это видит сердцем. А он все равно не принес никаких новостей, что могли бы оказаться добрыми.
Неожиданно айо кивнул:
— Хорошо. Не хочешь говорить — и я буду молчать. А ты все равно знаешь, что сказанное мной — правда. Не хочешь признаться себе.
У Айтли застыли кисти рук — тепло уходило из тела, и юноша не мог понять, виной тому оборотень, сам он или стечение обстоятельств. Неужто в самом деле боится? А Ила как-то сказала, что тоска похожа на холод.