Имма беспокойно наблюдала за обоими, и сейчас не казалась погруженной в себя. Наконец зверек успокоился — точнее, смирился, позволил погладить себя под шейкой и замурлыкал, щуря глаза. Только тогда он осторожно поставил котенка на пол:
— Беги, малыш.
Проследив взглядом за котенком, Имма спросила:
— Почему ты его не убил? Тогда, давно, хотел сохранить ему жизнь, и теперь… Он был открыт и следил только за «перьями». А если бы умер, обвинили бы их, не тебя.
Ийа опустил подбородок на переплетенные пальцы.
— Знаешь, это уж чересчур. Он, считай, подставил мне спину… ради других людей. Пошел вперед, хотя мог превратиться в массу перемешанной плоти и костей.
— Не думаю, что он мог поверить в такой конец.
— Это неважно. Не верил — слишком молод еще, слишком привык быть первым. Но он бы все равно пошел, Имма. Из гордости, например.
Улыбнулся, словно луч вспыхнул:
— Хотя старые счеты не отменяются.
Откинулся на плетеную спинку. Тень прошла по лицу, согнав улыбку.
— Но он… я и представить не мог, что он носит в себе такое. Даже после шаров-льяти. Я предпочел уверить себя — случайность. Считал просто зверем… А сегодня решил посмотреть. Вот, знаю теперь…
— Ты готов примириться с ним, — заметила Имма. Молодой человек взглянул удивленно — такой разговорчивой она бывала не часто.
— Примириться? Я не испытываю к нему неприязни. Но что это решает, скажи?
— Ты думаешь, как северяне. Любовь или ненависть решает все, а у них…
— Это моя гордость, что я могу думать и как они тоже.
— Хорошо, что тебя не слышит никто.
Молодой человек коснулся причудливой золотой серьги, и та качнулась, зазвенела.
— Имма, пойми. Нет «мы» и «они». Есть две стаи хищников, которые либо сольются, либо перегрызут друг друга.
— Мы — это семьи. Если уж юг ты считать не желаешь.
— Семья — это всего лишь несколько человек… они смертны. Налетит гроза — и где они все? Если прятаться всей семьей под одиноким деревом, можно только гордо погибнуть.
— Но ты не хочешь простить смерти Альи.
— Не хочу, — светло улыбнулся. — Во мне все-таки кровь Юга.
Глава 21
Астала
Къятта видел, что творится с младшим. Почти жалел девчонку, которой приходилось служить утешением — не больно-то легкая доля, хоть Кайе не желает ей зла.
И другое видел — девчонка причиной тому, что несносное полудикое существо все чаще снова становится человеком.
Чинья льнула к нему самому, отчаянно, и чувствовал каждое ее биение сердца, понимал — ей лестно быть избранной Сильнейшими, и в старшем она видит защиту от младшего. Надеется, что Къятта не позволит оборотню обидеть ее, причинить ей боль. Глупая самочка…
Если что, я не успею вмешаться — меня просто не будет поблизости, со смехом думал он, глядя в покорные глаза цвета спелых каштанов. Да если и успею… ты ничего не понимаешь, глупышка. Совсем ничего.
Порой ловил себя на том, что даже привязался к девчонке. Вроде достаточно было Улиши и собственных служанок, но Чинья отнюдь не оказалась лишней. Нравилось отводить ей за ухо непослушные мелкие прядки, целовать, чувствуя, как она вздрагивает, словно не может решить — бежать или, напротив, отдаться тому, чего хочется и самой… Нравилось наблюдать, как смущенно и встревожено она отводит глаза, стоит спросить о младшем.
Улиши намного превосходила ее в искусстве любовных игр, но Чинья быстро училась. И даже удостоилась некоего покровительства избранницы Къятты… снисходительного, словно наставница опекала воспитанницу, не слишком щедро одаренную природой.
Улиши правильно смотрела на жизнь — испытывать ревность к испуганному котенку? Еще чего. Ей не было резона драться за любовь Къятты — подобного все равно не было. И за внимание — его хватало…
Даже когда тот подарил девчонке-вышивальщице серьги почти как у самой Улиши — свернувшихся змей, к хвосту которых был прикреплен ярко блестящий месяц — и тогда лишь посмеялась, поняв замаскированную издевку.
А тот, для кого и держали в доме красивую вышивальщицу, не помнил сейчас о ней. Он вообще едва о ней вспоминал — разве когда хотелось дотронуться, ощутить под рукой покорное тело. Или прогнать не те мысли — и мысли действительно уходили. Ничто больше не напоминало о Чинье — и цветы рождены были украшать другие волосы, и разноцветные камешки, блестящие в переливах ручья, походили на совсем другие глаза.
Он брел по Астале, усталый после борьбы с порогами, и довольный.
Таличе увидал неожиданно — в ту часть квартала, где жила она, не ходил давно, а девушка редко покидала свою улицу. А вот сейчас — медленно шла вдоль торгового ряда, всматриваясь в выложенные украшения. Шум обтекал ее — она двигалась в тишине.
Не изменилась за два с лишним года. То есть… и подросла, и подростковая угловатость сменилась подлинной девичьей грацией. Но красавицей не стала, и та же косичка стекала с плеча, обмотанная красными бусинами — остальные волосы аккуратно лежали вдоль спины.
Кайе видел, как она нагибалась, выбирала, примеряла на себя звенящие медные ожерелья, и внутри него ворочался и скулил маленький голодный детеныш, брошенный матерью.
Юноша не выносил украшений, но с такой сестрой, как Киаль, трудно не знать, что к чему… Таличе выбирала то, что дополнит ее наряд в праздник — вхождение под крышу чужого дома. Нашла, значит, того, с кем разделит судьбу… ее не стали бы принуждать любящие родители.
Таличе, дождевая струйка. Огонь гасят водой… но не такой огонь, как в его теле.
Юноша следовал за ней, оставаясь невидимым, и порой удивлялся — неужто она не слышит плача зверька? Не слышала.
А он… обещал.
Мало было того, что ловили глаза — узкие ступни в плетеной легкой обуви, юбка, порой распахивающаяся от ветра — тогда открывались загорелые колени; плечи, такие хрупкие — каждая косточка видна. Высокая тонкая шея, и памятная привычка — покусывать нижнюю губу, размышляя. Мало. А ближе — не подойти.
Чинья была очень желанной. Таличе… была всем. Очень недолго — получаса не прошло, наверное, как она выбрала звенящее подвесками-рыбками украшение и скрылась за поворотом, поспешно переступая — опаздывала.
Тогда он издал звук, средний между мяуканьем и стоном — негромкий, совсем короткий. Дернулся следом, но слабо, как будто мешала цепь, давно привычная. Эту цепь создал для себя сам.
А куда деваться, если хищнику вопреки всем законам хочется удержаться и не отведать крови олененка? Не потому, что сыт до отвала… еще бы знать, почему…
Натиу в последнее время нездоровилось — женщина полагала, что виной тому травы, которых она пьет слишком много. Но сны от них становились необыкновенно отчетливыми — хотя и страшными.
Натиу снилась трава, мягким мехом покрывающая холмы, трава, от которой рассыпались камни кладки — а сама она становилась алой. Еще ей снился песок, засыпающий развалины Тевееррики, и в мертвом воздухе перекатывались гулкие голоса. И песок в холмах тоже перекликается, шепчет невнятное. А люди, ушедшие отсюда давно, незримо присутствуют здесь — умершие.
На закате алое солнце, и воют акольи. На закате орлы черными росчерками пролетают у далеких скал. И песок наполовину черный, словно и не песок, а пепел. Пепел Тевееррики и других городов, которые покинули Лиму раньше.
И все чаще стало сниться одно: красивый и непонятный сон о младшем сыне. Кайе… Незнакомая девушка держит гирлянду крупных белых цветов, кладет руки ему на плечи — гирлянда ложится на манер ожерелья.
Он смеется… соединяет ладони на ее талии.
Прохладный запах этих цветов преследует Натиу наяву. И ей, ойоль-сновидице, очень не нравится красивая и нежная картина, раскрывающаяся перед ночным взором. Уж больно не соответствует она тому, что женщина видит, почитай, каждый день — стиснутые зубы младшего сына, хмурый или яростный взгляд, движения зверя, отчего хочется спрятаться. А во сне — смех, лепестки, и нежные руки девушки… незнакомой.