Не было сомнения в том, что оба эти события - "переговоры" с Бульбой и приход карателей - имеют между собой связь. Наше внимание хотели отвлечь "переговорами", с тем чтобы в это время окружить нас и уничтожить.
И все же мы пошли на продолжение "переговоров" с Бульбой. Обстановка подсказывала, что атаманы считают сейчас выгодным для себя жить с нами в мире, что замирение с партизанами - это для них такого же рода маскировка, как и антинемецкие "воззвания". Ну что же, мир так мир, мы-то на нем выгадаем больше, чем они.
И двадцать восьмого октября Лукин отправился на второе свидание к Бульбе.
Бульбу на этот раз окружали не только "адъютант" и охрана из бандитов, но и так называемые "представители центра". Тут был и свой "политический референт", и редактор газеты "Самостiйник". Почти все они прибыли из-за границы: "редактор" жил в Чехословакии, "референт" приехал из Берлина. Они говорили на том же украинско-немецком языке, что и Бульба, и отличались от атамана только костюмами: тот был одет под запорожца, эти же предпочитали европейский костюм, пестрый галстук и маникюр, считавшийся у бандитов признаком особого лоска.
Снова речь Бульбы тянулась нескончаемо долго, и если бы не напыщенные тирады, служившие Лукину своеобразным развлечением, он едва ли бы высидел до конца ее. Лукин с трудом удерживался, чтобы не расхохотаться. Наконец Бульба заявил, что с сегодняшнего дня он вступает на путь вооруженной борьбы с немецкими захватчиками и что на этой "стезе" намерен "обрести благословение божие", а заодно одобрение советских партизан, с которыми намерен жить в мире и согласии.
- Что ж, - произнес Лукин, - давайте жить в мире. Мы ваших людей трогать не будем, как, надеюсь, и вы наших. Ну а что касается вашей борьбы против гитлеровцев - начинайте. Посмотрим и оценим по результатам. Заслужите - будем за вас ходатайствовать перед правительством.
Под конец свидания Бульба предложил установить пароль во избежание столкновений между партизанами и националистами.
Лукин согласился. Пароль был установлен.
На обратном пути Лукин и его автоматчики уже пользовались этим паролем. Дважды встречались им вооруженные группы националистов, их окликали: "Куда идет дорога на Львов?", следовал ответ: "Через реку", - и на этом расходились.
Можно было заметить разницу между теми одетыми как попало молодчиками, которых застали партизаны в первый раз, и этими, теперешними. Теперь они были в широких брюках, спущенных на голенища сапог, в пиджаках с отворотами, наподобие формы гестаповцев.
По примеру партизан они пытались на вопросы начальства отвечать четко, по-военному, но выходило у них так, что партизаны, несмотря на строгое предупреждение, не могли удержаться от смеха. И трудно было не рассмеяться при виде того, как эти молодчики неуклюже поворачивались кругом через правое плечо и, вытягиваясь перед начальством в положении "смирно", шатались.
Кстати сказать, рядовые националисты шумно выражали свое одобрение по поводу начала борьбы с гитлеровцами. Они радостно заявляли, что вот наконец-то они начнут "бить швабов". Трудно было понять, что это - обман, лицемерие или действительно искреннее проявление чувств.
Вернувшись в лагерь, Лукин всю ночь рассказывал нам - Стехову, Пашуну и мне - о том, что он увидел у Бульбы, что узнал, какие выводы сделал. Рассказ этот в сочетании с теми данными, какие у нас уже были, позволил нарисовать довольно подробную и, во всяком случае, верную картину.
Мы получили ясное представление о самих атаманах, наглядно увидев облик одного из них.
Бульба-Боровец прислал с Лукиным открытку - репродукцию картины, на которой какой-то художник запечатлел его физиономию. Надо сказать, что сделал он это довольно-таки выразительно.
С этой картинки, исполненной в духе крикливой модернистской живописи новейшего западного образца, смотрел дегенерат, облаченный в мундир с немецкими генеральскими погонами. Жестокость - вот что выражало тупое лицо с выпяченной нижней губой, со сдвинутыми бровями, из-под которых глядели бесцветные, ничего не выражающие глаза. Волосы бобриком, под Керенского; длинные, с непомерно большими фалангами пальцы, лежащие на эфесе сабли, дополняли портрет. Над левым плечом атамана художник изобразил некую символическую фигуру в цепях, над головой - флаг с трезубом и церковь, по правую руку - марширующих, с ружьями наперевес, солдат...
Кто же, какие люди собрались под это знамя, на котором свастика была кое-как прикрыта трезубом?
Прежде всего кулацкое отродье, петлюровские недобитки, злейшие враги советского строя, движимые лютой ненавистью к нашей стране и готовые на любые преступления. Другую часть банды составлял уголовный элемент. Про этих даже не скажешь, что они против Советской власти и за Гитлера. Они хотели грабить, а в националистской банде грабежи поощрялись. Изо дня в день банды кочевали по украинским селам, совершая здесь все, что вздумается, - обирая, насилуя, убивая. Все это происходило с благословения гитлеровцев, которые сами не "осваивали" населенные пункты, лежащие вдали от шоссейных и железных дорог, предоставляя атаманам наводить там "новый порядок".
Бросалась в глаза непримиримая вражда между отдельными атаманами. Бульба ненавидел Андрея Мельника, Мельник - Степана Бандеру. И Бандера и Мельник были платными агентами гестапо: первый носил кличку Серый, второй - Консул-первый. Бандера возглавлял так называемую "организацию украинских националистов". Это был махровый гитлеровец, выученик гестапо. Он собрал подонки петлюровской контрреволюции, беглых кулаков, весь сброд, оказавшийся после тридцать девятого года в гитлеровской Германии; собрал, вооружил и поставил на службу гестапо. Недаром учитель Бандеры Коновалец еще в 1921 году был в личной дружбе с Гитлером.