Мы с Ленни, парализованные ужасом, беспомощно наблюдаем, как еда на столе неумолимо прибывает. Мадам Кляушвиц грозно скрещивает руки на могучей груди — не намеревается отдавать своих едоков без боя. Но китаец, видимо, плохо считывает выражения кхазадских лиц, потому что продолжает тараторить:
— Откушайте в знак примирения и ото всей души прошу, приходите ко мне ужинать всю неделю. Самая лучешая еда за счет заведения! И сыколько угодно рисовой водки для госпожи Токес. Пускай все видят, что госпожа Соль зыдарова. А то слухи по городу пошли, проклятые домбайцы клиентуру переманивают! Я же не о себе, я о посетителях забочусь! Домбайцы в свои пигоди фарш из дохлых собак кладут!
Домбайцами здесь почему-то называют выходцев из Кореи. Уважением они не пользуются. Своего рода снага среди людей.
Побагровевшая мадам Кляушвиц набирает полную грудь воздуха, однако едва не вспыхнувший межрасовый конфликт предотвращают новые шаги от крыльца — такие тяжелые, что все слышат их почти одновременно со мной. Дверь снова распахивается, и в нее боком протискивается здоровенный гном. Кончик его бороды удобно покоится на массивном пузе. Носит он темно-серый китель с нашивкой «милиция». Ничего себе, оперативно они тут реагируют — драка-то даже еще не началась!
— Приветствую, любезная Катрина! Прекрасно выглядишь, как всегда. Здорово, Ленни. Здравствуйте, мастер Чжан. Неужели я как раз к ужину? Слава Илюватару, а то оголодал как собака! С самого утра, значицца, не жрамши!
— Привет, дядя Борхес! — радостно пищит Ленни. — Пиво будешь? Ща притащу, как раз твое любимое айнское в холодосе стоит!
Милиционер с именем аргентинского авангардиста заполняет собой все пространство немаленькой гостиной. Четверть часа все с умилением наблюдают, как он хорошо кушает и расстегаи, и лапшу, и цветные азиатские пельмешки, и айнтопф. Это роскошное зрелище вдохновляет меня настолько, что я нахожу в себе силы попробовать каждое блюдо, принесенное китайцем, и заверить его, что я нисколечко не держу зла и обязательно приду в его заведение, чтобы спасти клиентуру от треклятых домбайцев с их собачатиной. Расстегай засовываю в карман толстовки, когда мадам Кляушвиц отворачивается. Посчитав свой долг исполненным, скольжу к двери.
— Эй, погоди, — окликает меня дядя Борхес. — Ты, значицца, Соль, материканка? Надо переговорить. Я вообще-то по твою душу пришел.
Глава 4
Первая тень
— Дай угадаю. Документов у тебя нет, — заявляет дядя Борхес.
Закатываю глаза и развожу руками. Как тут еще ответишь?
Мы сидим в кабинете покойного Кляушвица. Разговор, похоже, намечается серьезный и вроде бы даже деловой.
— Слушай сюда внимательно, — веско говорит милиционер Борхес… мне-то он не дядя. — Здесь, на Кочке, уклад такой: что случилось на материке — остается на материке. Испокон веков к нам всякие разумные наезжали. Кто своей волей, кто по обстоятельствам, кто по этапу. Здесь, почитай, все, кроме разве что айну — кто ссыльный или беглец, кто их потомок. Потому вопросов о прошлом я тебе задавать не буду.
Это очень мило с его стороны, а то что бы я ответила? «Ну, вроде мне приснилось что-то такое, но это не точно»?
— Но Ленни показал мне видео.
А Ленни хорош, павлик морозов хренов. Я-то, дура, держала его за своего парня…
— Но ведь я была в своем праве! Это была самооборона… ну, оборона другого. И ничего этим хмырям не сделалось — через какой-то час уже уползли восвояси.
— Это-то да, это ты даже молодец… Опричники совсем берега теряют. Контингент тут у нас… сама понимаешь, на Сахалин, «дрессировать тюленей» отправляют не за выдающиеся успехи на государевой службе и отменную дисциплину. Скоро дойдет до греха, помяни мое слово. За то, что ты опричникам по шее настучала, я бы тебе почетную грамоту выписал от лица поронайской милиции.
У них тут в самом деле опричники, это не шутка… «Иван Грозный убивает своего сына тупыми мемасами с двача», картина маслом по колбасе.
— Твоя проблема в другом, — продолжает дядя Борхес. — Такое дело, Солька: Скоморохи у нас под запретом.
Я, конечно, скоморох тот еще, приходите — обхохочетесь… Но Борхес явно имеет в виду нечто более определенное. А я даже не знаю что. Хотя… знаю, наверно. Цирк из моего сна — он явно был не сам по себе такой причудливый. Тот толстяк — он же не просто так поглазеть на уродцев приезжал, а с инспекцией, с тайными планами… Это все часть чего-то большого.