Публика заходится в хохоте, многие уже складываются пополам. Сдается мне, убойный комический эффект создается именно нотками искренней горечи, которую Хомо вкладывает в свою коронную фразу. Если бы это не было так грустно, то не было бы и так смешно.
В конце выступления официант обходит зрителей с немаленьким холщовым мешочком. Сосчитать монеты в полумраке не получится, но по объему понятно, что тут тысяча денег есть точно, если не больше. Похоже, источник обогащения лейтенанта милиции раскрыт. Как и причины, по которым он скрывает его от коллег.
— Ну ладно «тупой начальник», — тянет Борхес Кляушвиц, откладывая смартфон. — Я в годы Хомо тоже считал начальство тупым, пока сам не поумнел и не понял, каким количеством факторов ему приходится жонглировать — циркачам и не снилось… Но чего это я жирный? Ничего я не жирный. У меня просто…
— Кость широкая!
— Вот-вот. Так и есть. Надо запомнить.
Если у меня не сложится другой карьеры, начну промышлять баянами своего мира — здесь они сходят за свежачок. Хотя вообще-то я как раз пыталась вырезать из записи фрагмент про жирного тупого начальника — не хотелось подставлять славного паренька Хомо больше, чем это абсолютно необходимо. Но с местной программой для обработки видео я разобраться не успела — что-то она подглючивала. А тут Борхес заявился сам и потребовал отчета вот прямо сейчас. Пришлось сдавать милиционера-стендапера с потрохами.
— А что, снага в самом деле обидно, когда говорят «неплохо для снага»? Я-то, наоборот, в порядке поощрения…
Снага я пробыла относительно недолго, потому мысленно заменила словом «женщина» и решительно ответила:
— Да. Это обидно.
— Ну что ты будешь делать, выросло поколение снежинок на наши головы — слова им поперек не скажи… Ладно, с Хомо я поговорю по душам. А ты за документами послезавтра приходи — адрес отделения знаешь. Будешь у нас Софья Новожилова.
— Эм… Почему?
— А мы теперь всех материкан пишем Новожиловыми — на сибирский манер. В прошлом году записывали Приблудами, так что тебе еще повезло. А имя — ну не могу же я кличку в официальные бумаги вносить. И вот твои двести монет…
— Двести пятьдесят. Еще вход в клуб и пиво.
— Моргот с тобой — двести двадцать пять. Могла бы водички выпить, она для фигуры полезнее. И, значицца, Солька, оставайтесь на связи. У нас бывает иногда работа для таких вот ловких девочек. А то контрабасы оборзели в край, уже чуть ли не в карманах тягу таскают. Фонды ограничены, правда… Ну да выкрутимся как-нибудь. Илюватар не выдаст — свинья не съест.
Когда я вхожу в мастерскую, происходит невероятное — Ленни отрывается от монитора и поворачивается ко мне:
— Солечка, глянь, я там тебе кресло компьютерное подогнал. Это мое старое, я в него уже, хм, не помещаюсь, а тебе в самый раз.
— Спасибо… Неожиданно.
— И, эта, может, тебе угол хотя бы фанерой отгородить? Какое-никакое, а все же свое пространство, ага?
— Ленни, это ужасно мило… Но, право же, не стоит беспокоиться. Я сейчас к Борхесу за документами, а потом договорилась посмотреть комнату тут через две улицы. Съеду от вас завтра, скорее всего. На крайняк через пару дней.
Ленни морщится, тоскливо смотрит в угол, потом в окно и наконец решается поднять глаза на меня:
— Ну, в общем, чего сказать-то хочу… Вообще не обязательно тебе куда-то там съезжать, ага. Никому ты тут не мешаешь. Живи себе сколько надо.
— Ты хочешь сдать мне угол?
— Ага, сдать, — на круглой роже Ленни проступает искренняя радость. — Конечно. Допустим, сотню денег в месяц потянешь? Можно не сейчас платить, а как разживешься.
Смотрю на Ленни с подозрением. Сотня в месяц — это слишком дешево для какого-никакого жилья в центре города. А потом, Кляушвицы зажиточны, для них такие деньги вообще погоды не делают. Зачем Ленни селить у себя приблудную снага?
Ленни тушуется под моим взглядом:
— Ну эта… В общем, Токс при тебе почти не пьет. Достало уже ее пьяную по лестнице таскать… И еще мама… Ты не подумай чего, Соль, я-то тут ни при чем… Но ей как-то спокойнее от того, что здесь живет… ну, девушка. А у мамы пунктик на эту тему.
Понимающе хмыкаю — вон оно что… Мадам Кляушвиц уже до такой степени отчаялась найти сыночке-корзиночке жену, что, как говорится, на безрыбье и рак — рыба, в смысле кому и снага — невеста…
Историю семью Кляушвиц я теперь знаю даже несколько лучше, чем мне хотелось бы. Кляушвицы — не местные гномы-айну, они переехали на Сахалин из Центральной Европы. У Ленни есть три старших сестры — их детство пришлось на время, когда родители строили дом, зарабатывали капитал, осваивались на новом месте. Девочки благополучно выросли, повыскакивали замуж и разъехались кто куда; Кляушвицы уже совсем было настроились на спокойную старость. Когда обыкновенное женское у Катрины Кляушвиц прекратилось, она только горестно повздыхала — вот и закончилась молодость, теперь разве что внуков нянчить, тем более что старшая дочь родила уже двоих, а средняя ждала первенца. Даже рост живота Катрина поначалу списывала на чрезмерное увлечение пирогами и стала, скрепя сердце, готовить больше овощей. До последнего боялась поверить в чудо. Когда долгожданный поздний сынок появился на свет, на него обрушилась вся мощь нерастраченной родительской любви, накопленная за долгие годы.