На точеном лице Токс застывает задумчивое, одухотворенное выражение. И ни следа похмельных отеков! Похоже, меня занесло в чертовски несправедливый мир.
— Я родилась на острове Инис Мона. Старейшие и мудрейшие из друидов смотрят далеко сквозь пространство и время, за грани, непроницаемые для прочих разумных. Если кто-то на Тверди способен помочь в твоих поисках, то это они. Вот только… встречи с ними добиться непросто. Они и не с каждым королем соглашаются беседовать.
— А я простая снага, ага, — черт, подцепила уже это «ага» у Ленни. — Но тебя-то они послушают? Ты же типа одна из них?
На лицо Токс падает тень:
— Я была одной из мастеров-друидов. Пока не совершила непростительное и меня не изгнали.
Токс касается браслета на лодыжке. Только теперь замечаю на нем небольшой экранчик с рубиновой полоской.
— За что тебя изгнали?
Токс жёстко ухмыляется:
— За предательство расы и геноцид. Говорила же — у всех случаются плохие дни. Но ко мне было явлено милосердие, — лицо ее вообще не смягчается при этих словах. — Мне оставили шанс на искупление. Не то чтобы я просила об этом шансе… но наши жизни не принадлежат нам. Я живу, пока совершаю добрые дела. Каждый Морготов день. Если однажды я не выполню норму, браслет убьет меня — вот так просто. Потому ты не должна благодарить меня за то, что я купировала твой анафилактический шок. Мне это было нужно больше, чем тебе.
— Да нет, все равно, спасибо в любом случае…
Как-то все это неожиданно. И… неловко. Ничего себе карательные информационные технологии тут у них… А у Ленни монитор выпуклый. Наверно, потому, что мы в глухой провинции.
— Это я должна благодарить тебя за защиту, Соль. Ты не была обязана.
— Да и ты не была обязана нажираться в стельку и таскаться по улицам в таком виде!
Лицо Токс застывает. Не перегнула ли я палку? Тут у них аристократия есть — похоже, сословное общество, не хухры-мухры; а я — внучка советских инженеров, для меня все люди равны по умолчанию. Но здесь-то я снага, а это явно что-то не особо престижное; вроде разумное, но так, условно-досрочно.
Но очень уж бесит это высокомерное страдание на картиночно-красивой физиономии Токс. В общем, как говорит папа, «Остапа понесло»:
— Послушай, я бы, может, и хотела поверить в эту твою философию. «Жизни не принадлежат нам, сильные не убивают», — может, и глупо, но красиво по крайней мере. Вот только если на тебя посмотреть, выходит, что сильные — это те, кто синячит как не в себя! А если бы те придурки примотались к тебе не под нашими окнами? На себя плевать — так хоть о Ленни подумала бы, он, между прочим, за тебя переживает!
Токс вдруг улыбается, и холод мгновенно сходит с ее лица:
— Ты, конечно, совершенно права, Соль. Я упиваюсь жалостью к себе и потому позабыла о долге перед теми, кто рядом. Но, право же, довольно на сегодня откровений и обличений. Завтра будет день. Пора отправляться спать.
Долго ворочаюсь на скрипучем диванчике. Заснуть мешает сверх меры обострившийся слух — вода струится в трубах, кто-то переругивается в соседнем доме, ветер покачивает деревья… Наконец догадываюсь найти в ванной вафельное полотенце и обматываю им голову так, чтобы прикрыть уши. Только после этого удается расслабиться и уснуть.
Тогда я вижу первый сон в новом мире, и мирным его назвать нельзя.
Сто Тринадцатая перешла к кульминационному пункту программы: сальто назад из виса на одном подколенке. Для зрителей это каждый раз выглядело так, словно артистка сперва едва держится за трапецию одной ногой, а потом отказывается и от этой ненадежной опоры, чтобы взмыть под купол. Сто Тринадцатая слышала, как в зале на полуслове оборвались десятки разговоров; сотни глаз теперь безотрывно смотрели на нее. Снага обворожительно улыбнулась и сбросила в публику белую рубашку, оставшись в одном трико; этот штрих постановщик считал особенно впечатляющим. Зал взорвался аплодисментами.
Прожекторы и софиты создавали превосходный рисунок теней; Сто Тринадцатая могла бы скользить по ним минут пять — вот что было бы максимально похоже на настоящий полет. Но тренер Кей строго запрещал использовать тени во время выступления на этой, большой и официальной, арене. Пришлось медленно и уныло опускаться вместе с трапецией.
— Вот видишь, всего лишь снага, а сколького добилась упорными тренировками, — нравоучительно сказала какая-то из зрительниц своему отпрыску. — Она, в отличие от тебя, достигнет успеха в жизни, потому что выкладывается по полной. А ты от тренировок по теннису отлыниваешь…
Сто Тринадцатая усмехнулась краешком рта. Знала бы эта клуша, чего действительно удается достичь упорными тренировками… На большой арене приходится гаситься, а на малой, закрытой — выкладываться по полной. Потому что те, кто там не выкладывается, там же и гибнут. Достигают, так сказать, полного и окончательного успеха в жизни.