— Мы едем домой.
Ленни сказал, что стоят последние погожие деньки — скоро зарядят дожди. Я сообразила, что мои подопечные все лето так и проторчали в городе, и решила вывести их на взморье, которое мысленно называла «нашим с Токс местом». Теперь оно, значит, будет только моим местом.
Битый час популярно разъясняла, что если кто утонет или сиганет с обрыва, тот может в Дом уже не возвращаться. Вчера свозила среднюю группу — радость пассажиров рейсового автобуса трудно было описать словами, цензурными по крайней мере, но вроде все остались живы. Сегодня пришла очередь старших.
Новеньких все еще хорошо видно — очень уж они худые, но уже вовсю бегают и орут, раздраконивают кусты, пропущенные вчера средней группой, вон даже дерутся с кем-то. Все-таки удивительно пластичная у снага-хай психика. Одна девочка до сих пор не может ходить — ребята по очереди тащат носилки. Хорошей идеей было не читать морали и не обязывать, а попросить воспитанников помочь тем, кому пришлось несладко. Снага так редко что-нибудь доверяют, что они чуть не лопались от важности, показывая новеньким Дом, и потом, когда делились с ними одеждой и игрушками. У моих троглодитов добрые сердца — им просто надо чувствовать себя в безопасности, чтобы это проявить.
Несмотря на носилки, со старшими мы заходим дальше, чем вчера со средними — до той самой бухты, куда мы спускались с Токс. Раздаю бутерброды, выданные мадам Кляушвиц. Самые хитрожопенькие, пытающиеся встроиться в очередь второй раз, получают по воспитательному щелбану.
Подхожу к краю обрыва, смотрю вниз. Вот камень, на котором сидела Токс, а вон зола нашего костерка. Подставляю лицо ветру, пахнущему йодом и солью. Позволяю себе наконец пережить не отрицание, не злость, не обиду, а одну только печаль.
Значит, все, что говорила и делала Токс, с самого начала было неправдой? Наши шутки и подначки, битва с жуками, разговоры о судьбе, Дом — просто белый шум, создаваемый, чтобы использовать меня для подкормки алгоритмов добра? Токс никогда не видела ни во мне, ни в моих подопечных кого-то значимого, а только удобное временное решение собственных проблем? Как там говорил Мясник — «no real persons involved», «значимые персоны не вовлечены»?
Да, так все и есть. Но ведь… для меня-то все было по-настоящему. Когда Токс делала оружие, я была уверена, что оно сработает. Когда бросилась прыгать по жукам — знала, что меня не зацепит дружественным огнем. Когда слушала историю о преступлении и приговоре, мое сердце рвалось от жалости. И когда мы шутили и смеялись, радость тоже была настоящей. Токс со всем ее совершенством и всем ее несовершенством была, пусть и недолгое время, частью моей жизни — и этого у меня никто не сможет отобрать.
От ветра на глаза наворачиваются слезы, и я улыбаюсь. Впервые проговариваю про себя историю, после которой попала на Твердь, потому что… умерла.
Все кругом твердили, что с Тимуром связываться нельзя: он отбыл условный срок за то, что избил первую жену, и потом еще несколько раз привлекался за насильственные преступления, но полиция так ничего и не доказала. Но он был сильным и властным, и отчаянно, невозможно красивым; любил меня больше жизни, носил на руках, завалил алыми розами лестницу нашей пятиэтажки… Прижимаясь к Тимуру, я растворялась в нем, словно таблетка шипучего аспирина в стакане с водой; и это было тем самым счастьем, за которое я не глядя отдала все. Мама плакала, когда я собирала вещи. И вовсе не в вилле Тимура и красивых черных машинах было дело — только в нем одном. В его руках я полностью теряла контроль, становилась и самой желанной, и самой нежной, и самой хрупкой… Слишком хрупкой, но это сделалось ясно потом, когда я пыталась закрыть руками голову от его ударов и молилась, сама не зная кому, что в следующей жизни сделаю все по-другому, стану другой.
И вот я стала другой в другой жизни. Прошлое можно наконец отпустить и двигаться дальше, не оглядываясь.
Но ведь если у прошлого и правда нет больше власти, значит, на него можно оглядываться.
Вспоминаю Токс, какой она была в начале: сильно пьющей, потерянной, пытающейся забыть себя и то, что она считала преступлением. Наверное, я больше не нужна ей, потому что у нее и так все хорошо… но если нет? Вдруг она нуждается в помощи? Я не обязана помогать ей после того, как она обошлась со мной; но ведь это ее с детства приучали делить разумных на «реальных персон» и всякий мусор — не меня. Если Токс предала меня, это не значит, что у меня нет выбора, кроме как предать ее. Мы ведь ради себя самих совершаем поступки, не ради каких-то там сраных алгоритмов.
Потому что если браслет все еще на Токс, а с добрыми делами не очень — алгоритм уже вывел индикатор в красное.