Миновала неделя, потом еще одна, и за это время луна, с каждой ночью все более спадая с лица, исчезала постепенно, похожая на тех молодых женщин, которые ни с того, ни с сего позволяют смотреть на себя не иначе как в щель двери, чтобы затем их появление произвело больший эффект. Она, действительно, вскоре появилась, неся на лбу звезду, как диадему. Она была близка, дружественна, знакома, и Симон завороженно смотрел, как на этом постоянно меняющемся экране, что ночь являла его глазам, движется ее тень, рядом с тенью, отбрасываемой Землей…
И вновь ночи потекли, как месяц назад, с серьезной и ясной мягкостью, являя взору землю в малейших подробностях, ибо их свет озарял, не ослепляя. И наконец, однажды ночью, проснувшись, Симон был поражен тем, насколько эта ночь была похожа на ту, какую он пережил месяцем раньше… Ничего не изменилось, высокая стена Арменаза сияла тем же приглушенным светом в той же части едва затененного неба, и дорога вычерчивала ту же бледную кривую сквозь те же легкие тени. Время словно остановилось: та же ночь, та же земля, та же тишина, и Симон словно почувствовал на губах горький вкус вечности.
Он встал. Бесшумно подошел к балкону, почти сдерживая шаги… Да, все было божественно похоже! Это была не ночь — это был всего лишь уменьшенный день. Свет луны лежал прямо на земле, как покров, неосязаемый из-за своей тонкости, а с вершин струились спокойные синие тени, рассеивающие внизу неба некий молочный свет. Сама луна была спрятана от Симона, но рядом с ним, под окном, маленький частокол любимых им елей с волнующей четкостью рисовал на снегу вытянутые силуэты, чьи верхушки терялись в неровностях земли. В сиянии этого лишенного тепла света была притягивающая и таинственная нежность, и Симон с наслаждением позволил опоясать себя этой перевязью света, которую мир надевал на ночь.
Перегнувшись через балкон, он заметил на некотором расстоянии, ниже дороги, незнакомое здание, будто плавающее на снегу. Это был Дом, который луна разрушила, чтобы восстановить по-своему. Некоторые поверхности, выступавшие днем, теперь были вдавлены в фасад, образуя непрерывный ансамбль, тогда как другие, обычно незаметные, вышли из тени и составили с еще видимыми линиями причудливые комбинации. Но главное — из-за неполного освещения Дом лишился своей прочности и превратился в декорацию: белые панно, в которых то тут, то там были прорезаны ряды черных прямоугольных окон. Свет и тень сталкивались в резком контрасте и наделяли здание новыми острыми углами. Небо вокруг было само таким чистым, таким до ломкости ясным, а звезды — из такого хрупкого хрусталя, что весь мир словно сделался сообщником странной фантазии, принесшей сюда этот невероятный и фееричный дворец, о существовании которого Симон только что случайно узнал и который рассвет непременно разрушит.
Удивление, испытанное Симоном в эту минуту, сочеталось с самым прекрасным волнением, которое ему уже дарила жизнь в Обрыве Арменаз; это было такое необычное состояние, что представлялось довольно сложным втиснуть его в рамки привычных человеческих ощущений. Ни в одном городе небо так не вибрировало; ни одна ночь не могла сравниться для него с этой ночью, в глубине которой он словно ощущал чье-то присутствие, словно время обратилось в божественное создание, и он с восторгом ощущал его прикосновение. Возвысилась ли вдруг жизнь, в виде исключения, над самой собой? Может быть, она именно здесь проявлялась в своей сути? Симон испытывал ощущение нежданной красоты, исключительной удачи, которая до такой степени превосходит обычное существование человека, что хочется назвать ее «волшебной», потому что нельзя поверить, что жизнь по обыкновению чудесна. Он не знал, как назвать это состояние: в том, что он уже испытал, не было ничего, что могло бы дать ему намек, ссылку, название. Он знал только, что это стояло по ту сторону счастья.
Однако на его глазах постепенно возникал образ, который словно отделился от неба, чтобы стать материальным и оказаться рядом с ним. Странная вещь! В этом немом ледяном мире, в котором уже столько дней не наблюдалось никакого признака жизни, в этом мире, в котором оголенные деревья каждое утро расцветали только инеем, нашлось место и для простой человеческой красоты! Было это ледяное небо с бродячими звездами; была эта северная природа, эта затвердевшая земля с отпечатками следов, и была эта грация, эта всесильная слабость, это тонкое лицо девушки… Симон вдруг удивился мысли, что он рисковал никогда не узнать ни этой девушки, ни этого мира. Неужели это было возможно? Неужели он мог ни разу не найти времени, чтобы поднять голову к подобному небу? Неужели Ариадна могла навсегда остаться для него лишь одним из множества лиц, мимо которых мы проходим? Вероятно, так и могло случиться, ибо красота, в конце концов, не виновата в нашей слепоте! Но теперь Симон уже не мог пройти мимо чего бы то ни было. Болезнь, обездвижив его, открыла, наконец, мир его глазам.