Снова, из ночи в ночь, луна позволяла себя подтачивать, и Симон с тревогой видел, как растет тонкая тень, вгрызающаяся ей в щеку. Еще одна-две очень светлые ночи — а затем, хотя небо останется прозрачным, будет видно, как ночи становятся все чернее, а свет звезд все ярче. Но, торопясь еще раз вкусить только что познанной им радости, Симон не стал ждать этого срока и, спустя некоторое время, снова проснувшись посреди ночи, поднялся, накинул что-то и вышел на балкон. На темном паркете, вытянувшись перед окном, как ручной зверь, лежало неподвижное и нежное тело луны. Он какое-то время смотрел, как движется его тень в этом свете, настолько ярком, что он вызывал неприятное ощущение сомнения, будто вдруг ты оказался перед умершим, о котором давно старался больше не думать.
Но, подходя к окну, он вздрогнул от легкого шума. Не ослышался ли он?.. Действительно ли он услышал шум голосов, еле слышный зов, далекий крик? Почти тут же шум приблизился. Раздался взрыв визгливого смеха, посреди которого взвился один голос. Это был вибрирующий, немного хриплый, но горячий женский голос, от которого теплела ночь вокруг. Симон услышал шум потока, очень слабый, будто звук долетал с другого конца света. Затем снова раздался смех, и он различил крик:
— Дальше не пройти! Надо тащить санки!
Свет помутился у него в глазах. Сгорбленная фигура Массюба явилась перед ним из тех закоулков памяти, в которых хранят то, что считают забытым. Он не придал значения словам этого сомнительного типа. Но вот этот обыденный крик, призыв, раздавшийся посреди ночи — «надо тащить санки!» — разбудил в его сознании вероломные картины. Симон удвоил внимание к происходящему. Компания, наверное, была теперь недалеко и шла к елям, спускавшимся направо. Он мог отчетливо различить разные голоса, а вскоре даже разглядел фигуры, двигавшиеся за елями. Там проходила тропинка, связывающая два рукава дороги. Поскольку снег был недостаточно плотным, санки не скользили, и те, кто их тащил, спотыкались на каждом шагу. Симон смутно различил нескольких молодых женщин, которые, напрягаясь, тянули наполовину увязшие санки. При этом они оживленно болтали. Иногда легкий вскрик взвивался из смешения голосов и отражался от неба.
— Да тут лошади нужны!
— Да, или мужчины!
— У нас был один, да мы его потеряли!
— Скорее это он нас потерял!
— Кстати, а где Минни?
— В следующий раз возьмем поменьше санок и побольше мальчиков!
— Вы не видели Минни?
— Я думаю, она тоже потерялась!
— Они оба потерялись!
В этот момент, когда женщины должны были добраться до елей, Симон услышал с тропинки, откуда они ушли, слегка приглушенное «ау», а сразу за ним голос женщины, которой устроили радостную встречу и которая отбивалась от множества вопросов. Симон узнал этот голос. Несколько фраз вылетели одна за другой:
— Да нет, нет же, уверяю вас!.. Да вовсе не то, что вы думаете!.. Вы же видите, что нет, раз я одна!.. У меня лучше есть!.. Ах, нет, не скажу!.. Нет, нет, не скажу! Это секрет… Увидите!.. Это секрет!..
— Тсс!.. Вот они!..
В этот момент остальные голоса смолкли, и Симон услышал голос Ариадны, а сразу же за ним — голос доктора Кру. Он почувствовал, как в нем что-то оборвалось. Поскольку ничего нельзя было различить, он не очень хорошо понимал, что произошло. Действительно ли Ариадна пришла лишь сейчас, после всех, или же она уже была какое-то время вместе с этой небольшой компанией, не говоря ни слова? Но смущал не столько сам звук этого голоса, сколько то, что он перекликался с голосом Минни. Да, одно это!.. Это нежданное сочетание сбивало его с толку, одним махом оно уничтожило очарование ночи. Чудесный дворец, причудливостью которого он любовался несколькими мгновениями раньше, был уже совсем из другой материи: это было строение из гипса, чей фасад мог обрушиться от малейшего толчка. Но главное — перед его глазами возникала новая Ариадна, опасная, живущая неизвестной ему жизнью и заслоняющая образ, который он себе представлял и ставший столь необходимым — образ неизвестного создания, с которым ему еще предстояло познакомиться. Он никогда не предполагал, что Ариадна, казавшаяся ему такой далекой от обычных людей, может находиться в обществе этих женщин, чей разговор он только что слышал. Это ужасно беспокоило его. Вела ли Ариадна за его спиной неизвестную жизнь? Все существа, чье обличье она была способна однажды принять, выступили из этого голоса, раздавшегося из-за елей, — и Симон тайно пожелал, чтобы его жизнь оборвалась прямо сейчас… Но это было безумием. Что это он еще выдумал?.. «Я не буду грустить, — сказал себе Симон, — я не буду печалиться… Невозможно, чтобы Ариадна была виновата… Невозможно, чтобы Ариадна была против меня, чтобы мы с ней однажды перестали быть на одной стороне!..»