Небольшая группка — «компашка», как сказал бы Массюб, — теперь вышла из-за еловой завесы, и Симон увидел гулявших, медленно шедших вперед, одетых в лыжные костюмы, скрывающие фигуру, согнувшихся, тянувших за собой упирающиеся санки. Они возвращались к Дому. Когда поворот дороги снова скрыл их от его глаз, Симон еще раз услышал вдалеке голос Ариадны, взвившийся в ночи…
Тогда, хотя звук этого голоса причинял ему боль, он подождал, уверенный в том, что услышит его еще раз, говоря себе: «Если я снова его услышу, для меня что-то решится…»
Но все погрузилось в тишину.
Именно на следующий день доктор Кру, совершая обычный утренний обход, пригласил Симона на свой «вечер».
У доктора Кру была физиономия честного малого. Это был маленький, живой и мягкий человечек, в свое время немного занимавшийся в Париже медициной и много музыкой и сохранивший несколько хороших связей в артистической среде. Среди его знакомых был один молодой пианист, которого Кру некогда лечил и который, не умерев от этого, каждую зиму приезжал на несколько дней в горы. И всегда это служило предлогом для маленькой вечеринки, на которую приглашались местные друзья Кру и некоторые презентабельные больные, приятно смущенные салонной атмосферой.
Симона это приглашение застигло врасплох. Но почему бы его не принять?.. Вечер должен был состояться через несколько дней, в воскресенье. Возможно, там будет доктор Марша с женой. «Может быть, будут танцы», — добавил малыш Кру… Слушая его, Симон наблюдал за лицом своего собеседника. Но оно показалось ему безукоризненным, да и Боже мой! приглашение на концерт — вовсе не злодейский поступок…
Он не виделся с Ариадной до самого воскресенья. Но и само воскресенье ему пришлось провести без нее, и, когда наступили сумерки, он подумал, что, наверное, не увидит ее раньше следующего дня. Когда наступил вечер, он направился к квартире маленького доктора, находившейся на последнем этаже Дома. Сначала он сделал крюк в направлении Нанклэра, до самого белого забора, в надежде увидеть Ариадну; но там не было ни души, все сидели по домам, над Обрывом Арменаз стояла тишина.
Симон поспешил к Дому; но было скользко, что затрудняло ходьбу. Он почти опоздал. В комнате, куда он вошел, было тепло, уютно, пахло сигаретным дымом. После холодного воздуха улицы он почувствовал что-то вроде головокружения. Он не расслышал имена людей, которым его представляли, не разглядел их лиц и буквально упал на стул. Звуки фортепиано настроили его на серьезный лад, тотчас введя в мир, где все казалось непререкаемым. Пианист исполнял пьесу современного композитора, Сюжера, чья сложная техника слишком часто заслоняла собой глубину музыки, и Симон с волнением слушал эти изощренные диссонансы, которые передавали ему легкую тревогу. Слушая «Игры теней», где чистая мелодия беспрестанно вступала в борьбу со смятением, вызванным диссонансами, ломающимся ритмом, капризами какого-то отчаянного стиля, он испытывал ощущение танцора, который, выйдя с бала и уже смешавшись с уличной толпой, старался бы вспомнить, сквозь овладевавшие им разрозненные ощущения, ласкающую нежность некоторых ритмов, некоторых надежд. Да, именно так: это смятение было смятением человека, который посреди поглотившего его хаоса старается вернуть спокойную уверенность первоначального ритма… Симон удивлялся тому, что простое сочетание звуков способно вызывать такие мысли. Но это произведение не давало ему представить себе ничего иного, кроме постоянного обрывания нитей, а потому превращалось в некую вечную катастрофу, в которой главная тема, вдруг воскреснув после того, как ее уже сочли погребенной, начинала звучать песнью надежды, становясь словно прелюдией к восстановлению разрушенного мира. Конец, как почти во всех произведениях Сюжера, оставлял впечатление потрясения: словно бы небо, медленно раскрывшись, вдруг захлопнулось, оставив вас неудовлетворенным, полным желания, которое заведомо никогда не исполнится…