— Почему вы никогда не уходили дальше потока? — повторил он встревоженно.
Но она словно не слышала. Она продолжала свою мысль:
— В это время бывает так красиво; на каждом утесе маленькая снежная шапочка, а вода прозрачная… Сквозь нее видно дно…
Он улыбнулся. От этих слов у него становилось хорошо на душе. Он подумал, что ошибся: для нее муки не существовало. Она стояла перед ним, в маленьком коридоре, где они встретились, и он смотрел на нее, как смотрел на дерево, когда их согласие показалось ему восстановленным. Мирная и благотворная сила! Одни и те же слова могли быть отнесены и к девушке, и к дереву. У нее тоже, должно быть, был секрет того, как сделать жизнь чудесной. Иначе почему ее жесты, ее походка были тем, чем они были, обладали этой чарующей грацией, словно оберегавшей от злобы? Отчего у нее была эта манера смотреть, открывать книгу, переворачивать страницу, эта манера носить вещи, словно все они были ценными или хрупкими, эта повадка держаться так прямо, опустив руки вдоль тела, словно она постоянно чего-то ждала?.. Но он не решался спросить. К чему стараться разговорить ее, если она из породы молчаливых? Все в ее мире, должно быть, так просто! Как мог он надеяться получить от нее ответ во внятных словах? Однако он все еще хотел его получить. Стоя здесь, рядом с ней, он думал о том, удастся ли ему однажды разговорить ее, или же ей, как дереву, суждено вечно хранить молчание; не была ли она создана для того, чтобы добавить еще одну загадку к предыдущим? Нужно ли было извлекать из ее молчания слово за словом? Нужно ли было вечно с этим молчанием бороться?.. Он вспомнил о той минуте, когда подошел к дереву и коснулся его, и прижался к нему всем телом, только чтобы быть ближе, чтобы лучше понять его, словно ждал от этого прикосновения главного откровения, словно это простое движение было способно изменить мир. Но он еще недостаточно нагляделся на Ариадну, недостаточно любил ее глазами, душой, чтобы заслужить ее всю. Сначала надо было дойти до положенного предела в этой любви. И быть может, тогда однажды, отойдя от нее, вырвавшись из ее объятий, он действительно узнает то, что до сих пор было от него скрыто — неизъяснимую, невидимую вечную тайну, о существовании которой говорило ему все вокруг.
Он шел от девушки к дереву, от дерева к девушке и вскоре понял, насколько глупо и чрезмерно было желать чего-то другого. Каждый раз между их встречами был долгий час сосредоточенности, который надо было провести в одиночестве. Затем — непостижимая вещь — был этот долгий ужин, тянувшийся в шуме и пустословии, а на выходе — шутки Сен-Жельеса, и жалобы г-на Лаблаша, и остроты майора, которому надо было ответить, так как он преследовал вас добродушным взглядом, и не хотелось бы его огорчать. Что делали в этом мире все эти люди, которые, казалось, жили вне себя самих?.. Но как только заканчивался ужин, как только он вновь оставался один, тотчас устанавливалась связь с его предвечерним счастьем, и ему было достаточно посмотреть в окно на сияние гор, светлевших в темноте, чтобы вновь испытать медленный и проникновенный восторг, пережитый им подле дерева.
И вот тогда появлялась Ариадна, с лицом, озаренным такой тонкой улыбкой, словно она была душой того мира, который Симон вопрошал, словно она должна была дать ему ответ, которого он напрасно искал. Но он уже не ждал, чтобы этот ответ принял форму слов. Ее присутствие само по себе было ответом, Ариадна была чудом: только явившись, она затмевала собой весь остальной мир. Оказавшись рядом с ней, Симон уже и не понимал, что же так смущало его несколькими часами раньше; он не мог бы вновь пережить то чувство, что на какое-то время угнетало его на дороге. Все происходило просто; Ариадна приносила ему избавление, она рассеивала все злые чары. Для этого не нужны были слова. Он лишь смотрел на ее улыбку, эту улыбку, едва меняющую очертания ее лица, струившуюся, как свет. Он почти не обращал внимания на место их встречи — на этот узкий, нелепый, случайный коридор, который отделялся от основного коридора, терялся в конце здания, вдали от всякого шума, всякого любопытства, и вел к двери, за которой была железная лестница, спускавшаяся к лугу. Это был один из затерянных уголков, один из ходов, по которым никто не ходил, но без которых дом не имел бы законченного вида. Наверху железной лестницы была сделана небольшая площадка; и Симон с нежностью думал об архитекторе, в фантазии своей не пренебрегшем ничем, даже бесполезным. Коридор был гол, но ему, однако, не удалось укрыться от страсти к украшательству сестры Сен-Гилэр: посреди него, на цементной ножке, украшенной кружевной салфеточкой, стояло странное чахлое растение, на котором цвела лишь красная кокарда и с чьих листьев, наверное, каждое утро тщательно стирали пыль. Стены и двери вокруг растения были прекрасно-обыденными. Помимо растения не на что было бросить взгляд — ни одной вещи, ни одного достойного внимания предмета. Это было место, единственное в своем роде, место, где жила только любовь, место, где даже прощания не оставляли следов…