— Любовь обманывает меньше всего, — сказала Ариадна, — если ты согласен рискнуть не получить ответа…
Она все еще размышляла на эту тему, и он был поражен ее серьезностью. Он задумался на мгновение, была бы природа наделена тем же смыслом, если бы не было Ариадны… Любовь обманывала меньше всего, да, веление любви было самым справедливым, ибо мысль плодит одураченных, и в мире не существует злодеяния, которого нельзя было бы оправдать, сославшись на какой-нибудь принцип. Но любовь, он снова это чувствовал, любовь разверзала перед любящим все углубляющуюся пропасть, дна которой нельзя было достичь. Он удивился вопросу, который задала ему вначале Ариадна: «А я не могу защитить вас?..» Наивный вопрос! Он вспоминал о своем первом опьяненном восторге на лугу, в начале лета… Как можно было советовать людям предпочитать любовь человеческую любви природы? Разве в любви людей не было дополнительного источника заблуждений и несовершенства, в той самой мере, в какой она стремилась к более близкой цели? Он вдруг подумал о Крамере: ах! этот бы не согласился с Ариадной!..
— Любовь, не достигающая своей цели, — сказал он, — что есть более жестокого?
— Любовь, достигающая ее слишком быстро.
Он посмотрел на нее, пораженный, тогда как она спросила:
— Что такое любовь, не достигающая своей цели?
— Любовь… не получающая желаемого…
— А разве любовь когда-нибудь получает то, чего хочет?
Он хотел уже сказать: а разве это невозможно? Но она опередила его:
— Вы думаете, что любовь существует для того, чтобы получить удовлетворение?.. Когда любовь удовлетворена, она, я думаю, тотчас рождает еще какое-нибудь, большее желание, которое удовлетворить нельзя.
— Какое желание?
— Желание получить большее удовлетворение.
— Разве можно зайти дальше всего?
— Всего! Нам никогда не достаточно всего!
Он был удивлен резкостью, с которой она бросила этот ответ. Она явно была из тех, кому для знания не нужно опыта. Они с минуту шли молча, потом она жестоко спросила:
— Исцелила я вас от природы?
— Как одно мучение может исцелить от другого, — сказал он.
Она посмотрела на него, не говоря ни слова. Они дошли до самого конца дороги и вступили на тропу, терявшуюся под пологом леса. Из земли словно исходил неяркий свет. Воздух был ледяной, а снег на ветвях — как каменный. Симон остановился, немного запыхавшись, и сказал:
— Вы тоже меня мучите…
Она слегка откинулась назад, словно ее ударили, и в глазах ее зажегся вопрос.
— Вы не подходящее противоядие от того зла, которого я стараюсь избежать, — продолжил он. — Вы тоже несете мне его с собой!..
Она притворилась, будто не поняла.
— Да какое зло, Симон?
Он собрался с мыслями и сказал:
— Вы здесь, здесь ваш голос, ваши движения, как и тогда, — то есть все то, что дает пищу моим глазам, моим чувствам, причем пищу чудесную, но вы, может быть, вне всего этого. Мне нужно то, другое, мне вы нужны без всего этого, что делает вас такой красивой, но вовсе не вами самой…
— Не мной?
— Быть может, плохо, что мы так восприимчивы к красоте, к внешности. Сколько женских лиц заставляют нас вообразить, что в душе их обладательниц происходит нечто возвышенное, — он думал о том лице, которое только что видел на экране, — только благодаря гармоничному сочетанию черт, нескольким деталям… в общем, материального порядка. Извините, что я так с вами говорю, — сказал он, взяв ее за руку. — Что мне в вас дорого, так именно это, но еще и другое. И где же вы во всем этом?
Она поняла его тревогу и сказала:
— Так значит, мое материальное присутствие вредит другому?
— Ваше присутствие никогда не бывает совершенно материальным. Ваши черты, ваши глаза, ваша манера быть здесь, складывать губы, — все это слишком внутренне ваше, чтобы это можно было от вас отделить, и это говорит о вас, как след на песке говорит об оставившей его ноге. Но как узнать, что такое это другое присутствие, когда вы здесь сама, вся целиком, в смешении внешнего и истинного? И как узнать, на что оно способно? Оно смущает меня… Да вот, я не слишком хорошо понимаю, что оно меняет или чему мешает в этот момент, но что-то ведь изменилось, — сказал он, снова останавливаясь перед ней. — Не то чтобы оно не так серьезно, как другое, нет; может быть, однако, что к нему примешивается чересчур много наслаждений, тревоги… Да, легкая и неопределимая мука, которой только что не было… Ах! Может быть, вы сможете всегда быть для меня незримой: может быть, я совершенно счастлив только тогда, когда вы незримы для меня! Да! Может быть, ваше присутствие полно только без вашего тела… Когда вы приходите, я, правда, думаю о вас, как о создании — создании, которое движется, которое красиво, которое я вижу, и может быть…