Пока подруги Ариадны, выходя из столовой, поочередно появлялись в резком свете большого коридора, где их поджидали нахальные мужские взгляды, Ариадна в своем коричневом платьице, незаметно отделившись от их компании, шла по длинным коридорам, открывала двери пустых залов, проходила по темным туннелям и, в конце концов, выходила на неясное безымянное место, абстрактное место, которому маленькое зеленое растение довольно условно придавало земную окраску.
Им нужно было сказать друг другу самые неотложные вещи: их сердца переполняло все то, что принес им день; но время, которое им предстояло провести вместе, было так коротко, что, не желая дать себе отвлечься от своего обожания, оба молчали. Они смотрели друг на друга, созерцали друг друга с жадностью, счастливые ощущением того, что они целиком захвачены любовью, уверенностью в том, что их встреча не ограничена узкими рамками замкнутого мира, но их окружает еще что-то, созданное ими не только для себя. Ибо их любовь стояла между ними, как немое и невидимое существо, бывшее выше их обоих. Все способствовало их отрешенности от мира. Они в сотый раз разглядывали эти голые стены, создававшие вокруг них неопределимую обстановку, которая не несла на себе отпечаток времени, где ничто не напоминало о том, что всему когда-то приходит конец: можно было подумать, что это прихожая вечности. Само тело Ариадны сливалось с простотой этого непреходящего мира. Ее улыбка, слегка обозначенная краешком губ, была улыбкой самой судьбы. Она объединяла в душе Симона образы самых старых грез, самых стойких, из тех, на которых никак не отражается реальная жизнь, потому что слишком большое расстояние отделяет их от нее, и у них нет никаких шансов сбыться. Эта неподвижная улыбка, казалось, тоже не связана со временем. Губы, сложившиеся в нее, должно быть, не претерпели рождения, а еще того меньше — эти пламенные глаза, чья невинность бросала вызов годам.
И в предметах, которыми окружала себя Ариадна, ничто не противоречило этому впечатлению. Все в ней наводило на мысль лишь о снеге, морозе, ночи. Но снег, на который она ступит, был густым, плотным, надежным, как на горных вершинах, таким, что не растает, с которым еще предстоит прожить несколько месяцев и который в этот самый момент вновь начинал скапливаться во все новые сугробы у стен. Ночь, через которую она пойдет, тоже была чистой и первородной, одной из миллиардов ночей, осенивших Землю с тех пор, как она стала вращаться в пространстве. Ариадна была так же молода, как природа; она была вечно молодой спутницей стихий…
Понемногу, по мере того, как Симон смотрел на нее, у него начиналось нечто вроде головокружения. В самом конце коридора, словно выходя из тумана, проявлялся какой-то предмет. Это был единственный неприятный и определимый предмет в этом месте; к тому же он был повешен в потемках, на стене поперечного коридора, как постыдная вещь, вещь из другого мира, нелепый спасательный круг, вдруг выплывший из океана ночи. Этим предметом были часы… По мере того, как большая стрелка, зябко вздрагивая, неумолимо приближалась к цифре «VI», то есть к приговору, взгляд Симона снова становился осмысленным. Не то чтобы ход стрелки по циферблату мог уменьшить очарование. Напротив, было очевидно, что и это движение совершается по извечным законам и ничего не может изменить. Цифры по краям циферблата были чистой условностью, они вовсе не могли ускорить ход времени. Каждый вечер снова наступал момент, когда маленькая стрелка устанавливалась на цифре «VI», а большая достигала своего апогея — тогда могло возникнуть чувство, будто так было всегда. Именно в этот момент в конце коридора появлялась Ариадна, в коричневом платье, как звезда на своей орбите. И тогда Симон испытывал в точности то же состояние души, что и накануне, в точности такое же очарование. И вечное возвращение приравнивалось на эти несколько мгновений, чудесно отделившихся от времени и пространства, к настоящей вечности. Но даже прежде того, как большая стрелка, принявшаяся рывками спускаться, достигала роковой вехи, за которой она вновь начнет восхождение, — по всем этажам Дома, наполняя коридор ужасным дребезжанием, раздавался последний звонок дня, такой же грубый, как звук рожка, разрывающий полотнища тишины. Это была череда резких звуков, принимавшихся вибрировать во всех точках пространства, ввинчиваясь в уши, обхватывая весь Обрыв Арменаз крикливой цепочкой, повсюду преследуя опоздавших, обрушивая на все дружеские беседы занавес прощаний. Вскоре сама сестра Сен-Гилэр, которая, со своим лицом ведьмы, словно нарочно была подослана ревнивой судьбой для несчастия влюбленных, подобно роковому старику, пришедшему разлучить супругов посреди их брачной ночи, появится в самом конце коридора, хлопая морщинистыми ручками, от чего вдобавок звенели все ключи, подвешенные к ее поясу…