Но мало-помалу время шло; потекло, как вода, очень быстро, внезапно низвергаясь широкой неудержимой струей в большую, сияющую и жаркую амфору полудня.
Тогда, уступая своему желанию, Симон спустился до самого Дома, взбежал на крыльцо, и ему было даровано несколько минут видеть Ариадну сквозь полуоткрытую дверь у входа в маленький читальный зал, общающуюся более не с деревьями или заснеженными вершинами, но с простыми, невероятно повседневными предметами, вернувшуюся из широких залитых солнцем просторов в обычную обстановку кабинета секретарши, сидящей в окружении толстых черных книг, выбивая сухую четкую дробь на своей пишущей машинке.
Встреча была простой и краткой; она наполнила Симона сильным и грубым счастьем с привкусом слез. На мгновение маленькая комнатушка, с яркими афишами, покрывающими стены голубыми горизонтами и весенней листвой, к которым уезжали поезда, наверняка полные молодых женихов, толстые конторские книги, стопкой лежащие на столе, склоненная голова молодой секретарши, чьи черты исчезали под сумятицей волос, чернильницы, приоткрывшие свои черные чрева, чеканящий стук молоточков, градом сыпавшихся на резиновый вал, — наконец, все те предметы, что он видел каждый день, представлялись ему отмеченными достоинством, которого он ранее не замечал: они словно хранили тайну, ставшую важной, да, они вдруг отяжелели от потаенного смысла, и их существование стало загадочным, сложным и прекрасным. Симон спрашивал себя, что же так преображает мир. Тот принял окончательный вид, и молодой человек думал, что сквозь преходящую внешность вещей дойдет до их сути. Но это его счастье сопровождалось легкой тревогой, и он задумывался, будет ли для него когда-нибудь возможно удержать мир более чем на несколько минут в этом почти сверхъестественном свете… Хотя ничто не давало ответа на этот важный вопрос, Симон не мог уйти от него и чувствовал, что все, что он сделал до сих пор, — не в счет, все не в счет, пока этот вопрос остается без ответа.
Было ясно, что Минни не держит зла. Она остановила Симона в коридоре и принялась рассказывать ему о своем приключении. «Что заставляет меня оставаться у этого оконного проема и слушать эту женщину?» — говорил себе Симон. Он не слышал того, что она ему говорила: мысли его были далеко; но он все же не мог не замечать ее живости и смотрел, как блестят в резком дневном свете ее острые глаза, не в силах больше отличить зеленый от голубого.
— Вы ведь никому не скажете… Он мне сказал…
— Кто вам сказал?..
— Да Крамер же, вечно этот Крамер! Кто же еще?.. Он мне сказал, — она изображала его жесты странствующего комедианта: — «Раз так, сударыня, я не верну вам этот ключ. Я просил вас о милости побеседовать со мной; вы мне отказали, так вот, знайте, сударыня, то, в чем женщины отказывают, мужчины берут силой!..» И знаете, как он еще «р» произносит, кошмар!
— Что же это за ключ?
— Где вы витаете? Я вам три раза сказала: ключ от моей комнаты!
— И он оставил его у себя?
— У себя.
— Да как же вы его отдали?
— Он прижал меня внизу у лестницы…
Минни начала свой рассказ с начала. Это случилось после последнего киносеанса; Крамеру тогда позволили выйти из комнаты. Сеанс закончился, все ушли, свет в коридоре горел вполнакала… Симон так отчетливо представил себе эту сцену: пустой, едва освещенный коридор; ни шагов, ни звука… Внизу лестницы — две тени, остановившиеся друг против друга, одна из них бурно жестикулирует. Минни согласилась поговорить, этого отрицать нельзя; возможно, она испытала нечто вроде магнетической силы, которая словно исходила от Крамера в этот момент? Она позволяет себе смеяться с ним и наверняка забавляется, как обычно, приводя его в отчаяние, поигрывая маленьким ключом от своей комнаты. Вдруг Крамер хватает ее за кулачок, и принимается жать его изо всех сил до тех пор, пока она не сдается и не раскрывает ладонь. Симон видел эти движения, слышал слова: «Так вот, знайте, сударыня…»
— Что же теперь делать? — снова заговорила она. — Если я не хочу скандала, мне придется принять его! — Она, похоже, ждала возражений, которых не последовало. — Представляете, что бы случилось, если бы он встретил меня не у лестницы, а у леса?..
Она снова рассмеялась сухим, нервным смешком.