— Я ненавижу эту женщину!.. Я ее ненавижу! Говорю вам: ненавижу ее! Я больше не хочу слышать ее имени! Слышите?.. Я…
Он неистовствовал. Не находил больше слов. Фраза умерла у него на устах. Симон, стоявший спиной к окну, понял, что взгляд Крамера замер на точке горизонта, расположенной где-то позади него. Инстинктивно он обернулся и увидел, как приближается, с конца аллеи, покачивая своей красной юбочкой, подобной легкому языку пламени, влюбленному в ее тело, под защитой зонтика, на котором щебетали нарисованные птицы, восхитительная, легкая фигурка Минни.
Симон встал, Крамер прыгнул вперед с тихой кошачьей гибкостью и стоял возле окна, позади него; ни тот, ни другой больше не говорили ни слова, и оба смотрели на эту женщину, шедшую вдоль извилистой аллеи, вдруг ощутив воздействие таинственного электричества, исходившего от этой стройной фигурки, четко вырисовывавшейся на фоне однообразного снега. Минни как будто тщательно готовила свои появления, всегда показываясь в разных костюмах. То это была черная, закрытая кофточка, с белыми цветами, вышитыми на рукавах и груди, то красная юбка, охватывающая ее ноги, как пунцовое пламя; то санитарный халатик, строгий, туго стянутый на талии… В другой раз на бархатном темно-зеленом платье появлялся белоснежный кружевной воротничок, невинно нацеленный кончиками на зарождающуюся тень груди; или наконец, Минни просто-напросто появлялась в лыжном костюме с приталенной отрезной курткой, открывавшей для обозрения два плотных отворота на груди. Все это шло быстрым шагом, или задерживалось с любезной беспечностью, или быстро пробегало между деревьями, по сверкающей лыжне, чтобы исчезнуть на опушке рощицы, чьи верхушки наивно вырисовывались на фоне розовых сумерек, словно устроенных нарочно.
Симон повернулся к Крамеру. Крамер все еще стоял позади него, опираясь, наверное, бессознательно, на его плечо, как на плечо друга, — и в этом жесте было что-то ужасное. Он, не сморгнув, выдержал взгляд Симона, затем, с горькой усмешкой, вздохнул:
— Невинность и нежность!..
Слова со свистом сорвались с его губ. Как понятна была его мысль! Да, вся эта грация, вся эта столь чистая, столь трогательная внешность была здесь перед ним, двигалась у него на глазах вместе с обладающей ею женщиной; и эта фигурка с таким невинным, таким нежным видом — он не мог остановить ее, он никогда не сможет остановить ее, никогда! Он сможет только учтиво приветствовать ее, смотреть, как она снимает свою шерстяную перчатку и нахально подает ему кончики пальцев с накрашенными красными ногтями. Это гладкое, ласковое лицо, с так тщательно разделенными и так послушно уложенными по каждую сторону от пробора волосами — глупо надеяться, что оно однажды прекратит вертеться у него на глазах, чтобы позволить ему вдоволь себя рассматривать! Какие только интриги не плел Крамер, чтобы самому оказаться в похожей ситуации! Но хотя такая возможность и предоставлялась ему пару раз, условия ее осуществления были слишком ненадежными и трудно возобновимыми! Нет, даже самое смиренное из его желаний никогда не будет исполнено. Как же ему не считать себя обойденным? Ах! В мире действительно существует страшная несправедливость!..
И на его глазах Минни свернула на аллею и ушла… Тогда Симон услышал позади себя что-то вроде стона, и хриплый, изнуренный голос с усилием выговорил:
— Я бы хотел… Ах! Я бы хотел, чтобы сейчас настал конец света!
Вечер был ясным. Симон бесшумно поднялся, взглянул на часы и в тишине стал готовиться. Вскоре ночь наступит окончательно. Он чувствовал, как в нем журчит его счастье, как подземный ключ. Через несколько минут он выйдет, пойдет вдоль рощицы, пересечет луг, попадет на дорогу в Опраз: тогда ему останется сделать только несколько шагов, и он увидит ее…
Он переживал разговор с ней, он слышал, как она говорит ему: «Симон, но ведь эта дорога — не станет ли хуже для вас, если мы поднимемся по ней вместе?.. Скажите, вы будете так же ждать меня там, где меня нет?..»
Впервые она изъяснялась с такой ясностью, чего-то требовала от него… Он вдруг почувствовал в ней готовый вырваться наружу порыв: он почти испугался…
А теперь минута свидания была близка… Мысль о том, что он идет на встречу с ней, придавала природе какую-то исключительную жизнь; она развернулась в этом странном мире, где снег, почти целый день текший ручьями, теперь, по мере наступления вечера, вновь обретал плотность холодного, режущего мрамора. Вот оно, счастье; оно создано из этого мороза, из этой дрожи и мысли о том, что мир будет холодной режущей материей под каждым их шагом.