Какими бы несдержанными ни показались ей его рассуждения, Элен все же наслаждалась ими. Симон не был похож на многих других, чьи желания были устремлены на то, чтобы приковать, привязать ее к себе; каждое его слово придавало ей больше независимости, и, чем свободнее она себя чувствовала, тем желаннее для нее становился Симон.
— Ты мне тоже очень нравишься, — сказала Элен.
— Простота, — сказал Симон, — это ничем не дорожить.
Она сидела напротив него, и он видел, как под тканью узкого костюма, пеленавшего ее, вырисовываются ее крутые упругие бедра.
— Нужно предаваться лишь тому, чем не слишком дорожишь, — добавил он еще. — Ты так не думаешь? Главное — ничто не делать своей собственностью. Вообще-то…
— Что?
Он подарил ей долгий поцелуй.
— Видишь ли, сейчас у меня можно отнять все, и я от этого не стану неполноценным.
— Это ты сегодня такой, — сказала Элен, — а завтра, послезавтра… Видала я тебя, когда ты серьезный; не самое веселое зрелище.
— Ты меня бодришь, — сказал Симон. — Каникулы проведу с тобой. Ты моя деревня… Разрешаешь?
Она рассмеялась, потом снова повторила:
— Ты мне нравишься… Тебе бы надо поехать на каникулы со мной.
— Это было бы неразумно, — сказал он, — но не невозможно.
— Ты мне хотя бы напишешь?
Он предложил ей сигарету, затем сказал:
— Я никогда не пишу, ты же знаешь.
Симон проснулся первый раз около полуночи, из-за страшного сна. Он сидел в экзаменационном зале за огромным унылым столом, с другого конца которого Элен важно спрашивала его о стихах малоизвестного поэта, Симонида из Аморгоса. Симон, прекрасно знавший эту тему, чувствовал, однако, что не может найти нужных слов и даже был готов трусливо намекнуть, что такого вопроса нет в программе, когда пробуждение спасло его от этого ужасного положения. Но этот сон открыл череду книжных воспоминаний, и он снова пережил один из тягостных часов, когда, в смятении полудремы, заставал Аякса в костюме библиотечного сторожа, бившим в барабан, объявляя о закрытии; или же входил в гостиную в компании прочих гостей и, узнав, что почтенная дама, сидящая подле камина, была никто иная, как кумская Сивилла, шел совершенно естественно приветствовать старуху, которую, как он припоминал, посещал более-менее часто… Затем он провалился, со всеми своими воспоминаниями, вопросами о греческой поэзии и анахроническими снами, в обитель, населенную исчезающими образами, похожую на ту, где Эней печально вопрошал тень своей погибшей возлюбленной.
Было, наверное, два часа ночи, когда он понял, что снова проснулся. На этот раз он не помнил, снилось ли ему что-нибудь. Но происходило что-то гораздо более тревожное. Он словно слышал шум в комнате, шум ничтожный, далекий и вместе с тем, казалось, совсем близкий, шум медленный и ритмичный, странный шум, немного пугающий, — шум, какого он ранее никогда не слышал.
Возможно ли это?.. Симон сел: шум прекратился. Он зажег свет, осмотрел комнату, встряхнул подушку: нигде не было ничего, что могло бы вызвать малейший шумок. Свет изгонял всякую возможность ошибки или тайны, воссоздавал стены в безупречной чистоте; вид привычных предметов, с четкими углами, честной и искренней физиономией, успокоил его.
Симон лег снова, не гася свет. Он вытянулся на боку, замер, прислушался… Шум тотчас послышался вновь… Это был словно очень слабый шум клапана, который равномерно открывали и закрывали. Никакого сомнения. На этот раз Симон окончательно проснулся, голова его работала четко. Это не шло ни от окна, ни от пола, ни от кровати! Это не происходило из видимого места. Молодой человек испробовал все возможные положения, но едва он ложился, как шум тотчас возобновлялся, занимал свое место напротив него — такой же слабый, упорный, с тем же неисчерпаемым порывом, неизбывный и мягкий.
Надо было признать очевидное: это исходило от него… Это был живой шум; он жил его дыханием; его можно было прекратить, лишь перестав дышать. Иногда казалось, что он разбивается на несколько маленьких шумков. Это исходило изнутри его самого, из его груди, из определенного места, до которого можно было дотронуться. Симон обнажил грудь и прикоснулся пальцем к коже. Она была красивой, тонкой, безупречной. В расцвете молодости. Нечего было сказать. То, что там постанывало, наверняка не было опасным… А оно все продолжало слабо постанывать, с упрямой мягкостью, как что-то безобидное, почти знакомое, как жалоба, которая не надеется быть услышанной и звучит сама для себя…