Затем настала ночь. Плохая ночь. Снова, сев на кровати, Симон принялся вопрошать каждый из окружавших его разрозненных предметов в надежде, что они окажутся виновниками маленького коварного шума, мешавшего ему быть героем. Но напрасно он вставал и ходил, чтобы разрушить чары: шум преследовал его и перемещался вместе с ним. И еще одна ночь прошла, как эта, а потом еще одна. Отныне все ночи были заполнены этими влажными шумами, этим шелестом слез, падающих на мягкую землю, этой темной жалобой, которая ни становилась громче, ни прекращалась полностью, смирившись, наверное, с тем, что ее никогда не услышат, но не желая замолчать.
Элен должна была уехать в Мери в следующую субботу. Симон обещал, что будет на вокзале. Он решил пройтись пешком. Перешел через Сену, пошел по бульварам, замедляя шаг перед кафе, с террас которых выплескивались на тротуары маленькие людские волны, бурлящие и разноцветные, растекавшиеся перед ним с ровным и глухим рокотом, похожим на рокот океана. Там, в этих кафе, бился пульс большого города. В одних решали дела, в других болтали, в третьих встречались с женщинами. Некоторые собирали в своих стенах, покрытых зеркалами, на своих кожаных банкетках, разнородную и космополитичную толпу. Симон любил затеряться в этой безликости, зарядиться электричеством, исходящим от праздных толп. С наступлением вечера здесь появлялось вдвое больше соблазнов. Бульвары были охвачены буйным вихрем света. Сияющие огнями витрины будто обрызгивали ими небо, вывески по очереди зажигались и гасли, посылая друг другу с одного тротуара на другой заговорщические знаки. Маленький красный огонек загорался внизу здания, медленно поднимался по его этажам, повисал наверху, затем вдруг стрелой падал вниз. Симон останавливался, чтобы посмотреть, как он поднимается потихоньку, тщательно следуя по очертаниям дома, обвивая углубления, выступы, скользя по краю балконов. Весь бульвар мерцал и перемигивался. Светящиеся тумбы мигали у самой земли, будто предлагая вам какое-то запретное удовольствие. Время от времени проходили троицы, где двое юношей обнимали одну девушку. Симон представлял себя рядом с Элен, видел ее смеющейся за витриной кафе, позволяющей надеть на себя пальто, завязать пояс, коснуться волос. В этих удовольствиях было что-то незавершенное, пьянящее и горькое.
Молодой человек наконец вышел к вокзалу Сен-Лазар, так непохожему на тот, каким он был в вечер его прогулки с Эльстером, и принял Элен в свои объятия, когда она уже собиралась вскочить в поезд. Она решила поехать на следующем. В те несколько минут, которые у них были, они прошлись, разглядывая сверкающие галереи, открытые на первом этаже вокзала, где всегда можно найти себе развлечение. Они вышли, и при виде пива, пенящегося на стойке кафе, им захотелось выпить. Затем он проводил ее на перрон, где уже шла посадка. Он поцеловал девушку в губы и смотрел, как скользит по рельсу, словно кровяное пятно, отблеск заднего фонаря увозившего ее поезда.
Спускаясь по лестнице, он вдруг почувствовал странное ощущение в горле. Ему пришлось опереться о стену и поднести платок к губам; когда он отнял его, платок был красным…
Голос доктора донесся до него из-за широкого письменного стола, поддерживающего между ними расстояние, необходимое для уважения.
— Надо будет сделать рентгеноскопию, — сказал он.
Доктор Лазар был маленьким, толстым невысоким человеком с красным, серьезным лицом и сдержанными движениями. Рентгеноскопию… Ладно. Почему бы нет? Симон нисколько не был поражен. Человечек сказал ему одно это слово. Рентгеноскопия часть воистину научного метода, это очень хорошо; после можно быть уверенным; станет ясно, что ничего нет. Доктор добавил:
— Приходите завтра утром ко мне в клинику. Вот адрес; вы меня найдете.
Завтра утром… Тон спокойный, но категоричный; спорить не приходится. Симон задумался о том, что придавало столько власти этому человеку. Его слова сводились к самому необходимому, речь была быстрой, голос глуховатым, взгляд из-за пенсне — тусклым. Все в нем производило впечатление округлости и честности. Он поднялся и отпустил своего пациента, не говоря больше ни слова.