На следующее утро Симон вновь встретился с человечком, сопровождаемым другим врачом в белом халате — рентгенологом. Они втолкнули его в совершенно темную комнату, где он послушно разделся; затем его принялись поворачивать невидимые руки. Это был неприятный момент. Симон был словно инертной материей во власти невидимой силы. Его без церемоний засунули между двумя деревянными рамами и зажали там. Он вдохнул и кашлянул, повинуясь приказам, как загипнотизированный. Он не очень понимал, что с ним будут делать, не различал предметов и не мог составить ни о чем представления. Он начинал задыхаться и, не будь экранов, прижатых к его спине и груди, он бы упал от усталости. Но ему приказали не двигаться и глубоко дышать. Он вскользь увидел свет от вспышки, и все. Тиски разжались, его взяли за руку, как ребенка; затем ему велели одеться и ждать. Симон рухнул на стул. Никогда в жизни он не переживал такой унизительной минуты. Он предпочел бы настоящую болезнь такому оскорбительному для его человеческого достоинства лечению.
Ждал он долго. Его глаза стали различать предметы в темноте, и он попытался сосредоточиться на них. У этих предметов был малоуспокаивающий вид. В середине комнаты находилось что-то вроде гильотины, к которой подходили провода. Все было холодным, металлическим. Горела только красная лампочка где-то под потолком, отбрасывая кровавый свет.
Оба же врача вошли в малюсенький черный кабинет, закрыв за собой дверь. Вскоре Симону показалось, что два его палача принялись разговаривать между собой. Сначала это было несколько слов, произнесенных шепотом с большими паузами; слов, которые, очевидно, никто не должен был расслышать. Затем разговор стал на тон выше, и у Симона сложилось впечатление, что два сообщника не могли прийти к общему мнению о том, какой именно пытке его подвергнуть. До него доносились всплески голосов, он выхватывал незнакомые слова, разбухшие во весь объем мрака, царившего вокруг. Может быть, речь шла о ком-то другом?..
Вдруг маленькая дверь открылась, и Симон обнаружил, что включили свет. Ему предложили подойти. У него был вид человека, совершенно безразличного к тому, что творится вокруг; ему не верилось, что он собственной персоной участвует в этой ужасной ночной церемонии, и он начинал жалеть о поступке, приведшем к такому нелепому положению. Он застал обоих врачей склоненными над снимком. Поскольку они молчали, Симон подумал, что вежливость требует от него задать вопрос:
— Ничего серьезного? — спросил он улыбаясь.
Но доктор Лазар не ответил на его улыбку.
— Что-то с левой стороны, — сказал он. — Подойдите, взгляните.
Снимок еще не просох, но рассмотреть его было можно. Лампа подсвечивала его сзади. Симон разглядывал свой скелет с удивлением: это были его позвонки, его ребра, такие, какими природа создала их для него. Это была не одна из тех безликих схем в школьных учебниках, а что-то, что ему принадлежало, в общем, что-то вроде портрета. Два серых пятна, на которых вырисовывались очертания костей, — это были его легкие! Пучки маленьких черных линий пресекали их в некоторых местах, образовывали узлы, расходились, затем пропадали из виду. Симон, крайне заинтересованный, рассматривал снимок, словно карту королевства, о котором знаешь, что ты его владелец, но не господин, и допущен созерцать его негативное изображение, сделанное прозрачным благодаря магическим приготовлениям, — такое же необычное на вид, как фотография Луны.
— Взгляните, — сказал доктор.
Он ткнул пальцем в правую часть снимка, в более темное пятно, которого Симон не заметил и где изображение затеняла как бы легкая дымка.
— Вижу, — сказал Симон тоном любителя, которому указывают на особенности картины. — И что это значит?..
Доктор Лазар, несмотря на маленький рост, обладал импозантностью весьма престижного врача. Он принимал лишь по предварительной записи, обходился без таблички на дверях и завышал цены. На вопрос Симона он обратил к своему молодому пациенту взгляд, в котором чувство превосходства смешивалось — вероятно, без его ведома — с неуловимым оттенком иронии. Дело в том, что, хотел он того или нет, настал момент его торжества, тот момент, когда — он это знал — одно его слово перевернет всю жизнь человека. И тщетно он силился как можно лучше спрятать чувство этой неизбежности под научной маской, чтобы придать себе, по возможности, вид печального смирения и бессилия ученого перед роком, не зависящим от него, — все равно в его глазах, вокруг губ сохранялся оттенок тайного самолюбования.
Он молчал с минуту, будто не решаясь произнести роковое слово или будто ожидая более ясного вопроса. Но Симон ни о чем не подозревал. Он никогда не видел рентгеновских снимков. Красоты медицины были ему чужды. У него только было очень тягостное ощущение, будто он сдавал экзамен, к которому не был готов. Эта ситуация унижала его, казалась необъяснимой. Он вспоминал о своем еще совсем недавнем успехе в Сорбонне, при объяснении Гесиода; он представлял себя в маленькой компании своих товарищей у Минюсса, где его всегда слушали с такой восторженной симпатией; он еще слышал теплый голос Брюкерса, которым он сам так восхищался, говорящий ему однажды вечером, после его сообщения о Паскале: «Хорошо, Деламбр; очень хорошо!.. Ты мужчина…» В его памяти было еще совсем свежо воспоминание о том разговоре с Эльстером, когда впервые, сквозь туман речей, ему предстала мысль о его «призвании», пьянящая, как открытие… А теперь он стоял между этими двумя людьми, как подозреваемый, как обвиняемый: хуже, он был для них не человеком, а телом! Обвиняемый может призвать на свою защиту всю свою жизнь; к нему бы непременно старались относиться с интересом, снисходительностью; но эти два человека стояли перед ним, как судьи, гордые своей ученостью, которые не хотят отступить от предмета преступления и для которых не имеет ни малейшего значения неведение того, кем был человек, коего они хотят покарать; и суровый взгляд доктора Лазара, казалось, говорил: «Я обычно имею дело с более умными больными…»