— Писчей бумаги?.. Этим вечером?.. О-о!..
Святая женщина не произнесла больше ни слова. Она не могла ничего добавить к этому «О-о», этому нечленораздельному возгласу, лучше, чем любое слово, выражавшему ее ошеломление непомерными запросами больного; и тот увидел, как его надежда бросилась наутек при звоне сталкивающихся тарелок.
Он посмотрел на безрадостную еду, дымящуюся перед ним, наполняя его комнату обманчивым теплом, напоминающим о семейных обедах. Но отбивная показалась ему тоненькой, картошка белесой, вино слишком слабым. Когда ешь в одиночку, на тебя вдруг наваливается грусть неподъемной тоской. Симон без особого желания порезал хлеб ножом, который, вместо того, чтобы вгрызаться в корочку, сминал ее. Горло у него было сдавлено, кусочки не проглатывались. Он поспешил покончить со всем этим. Сделав несколько глотков, он оттолкнул еще дымящиеся тарелки на маленьком кокетливом голубеньком столике.
В этот момент дверь снова открылась перед другой рабой Божией, вошедшей с большим оловянным кувшином и налившей в фаянсовую чашку бледный настой. Симон осмелился прервать ее движение и повторить свою просьбу. Сестра ничего не ответила, молча вышла и вернулась через несколько минут; у нее было ласковое лицо под белой повязкой, перетягивающей ее лоб; она прошептала робким голосом, с видом таким несчастным, что он сам по себе был извинением:
— Сестра Сен-Гилэр просит вам передать, что не нужно писать в этот час. Надо отдыхать.
Сестра Сен-Гилэр!.. Черт возьми, как это он не подумал? Эта женщина была повсюду, она заслоняла собой все! Даже невидимая, именно она всем заправляла, внушала движения, ответы, взгляды, умолчания своих пособников. Этот механизм работал безупречно. В случае надобности можно было оставить его без присмотра. Он был очень силен!
Симон отпустил сестру без возражений; он не знал даже, что в нем сильнее: плохое настроение или восхищение. Но он чувствовал, что отныне все его вопросы будут наталкиваться на эту ледяную стену, все его движения будут скованы запретом, и ему придется отказаться от самых простых желаний. У него было ощущение, будто он связан. Он не был создан для стольких добродетелей.
Когда третья сестра исчезла с тарелками, ложками и графинчиками, Симон остался один перед нелепо голубым столиком, в неподвижной комнате. Он снова был захвачен пустотой. С внезапной нежностью он подумал о родном очаге, вспомнил лица своих близких, как человек, готовящийся умереть в одиночестве. Он лежал на этой кровати, ничего не знавшей о нем, раскинув руки, между голых стен, лишенный всего. Так вот что значит быть больным!.. Это слово принимало здесь совершенно новый смысл.
Тогда он почувствовал такую необходимость убежать от самого себя, что чуть было не поддался искушению пойти и смешаться с теми странными группками, что часами, прилипнув к окнам, мусолили мрачные шутки, рассказывали байки про болезни или сравнивали температуру. Он завидовал этой их легкой, автоматической веселости, растущей вместе с отупением… Он вышел, но коридор был пуст. Он услышал, как очень далеко раздались шаги, они приближались; это был громкий стук туфель о бетон. Вдруг шум прекратился; Симон услышал стук в дверь; затем она закрылась, и все вновь погрузилось в тишину…
С минуту он стоял там, разглядывая коридор. Коридор тянулся, насколько хватало глаз, с двумя параллельными рядами дверей и окон, чередовавшихся с равными интервалами и глядевшимися друг в друга, как в вечность. Симон не отважился пойти по нему. Все было унылым, пустынным, словно необитаемым. Напротив него уходила лестница, открывая ему две противоположные плоскости. Он решился сделать шаг к перилам, наклонился. Где-то раздался щелчок замка. Он вздрогнул, как застигнутый на месте преступления, и инстинктивно вернулся в свою комнату. Там, на кровати, посреди смятых простыней вырисовывался след от его тела.
По правде говоря, были у Симона сиделки или нет — их присутствие было излишним: дом защищал себя сам! Стены не внушали доверия; лестничные пролеты были полны подвохов; стенки коридоров источали страх!