— Да где он, ваш Большой Массив? — спросил наконец Симон, обращаясь к группке, спорившей перед ним.
— По вопросам географии, красноречия и занятий искусством для души обращаться к Сен-Жельесу, — сказал Массюб.
— По вопросам об обивочной ткани, грелках и зонтиках зайдите к Массюбу, — парировала тем же тоном заинтересованная сторона, разглагольствовавшая посреди комнаты и наряженная в великолепный вишневый пуловер с помпонами.
Массюб забавным, полным достоинства жестом запахнул полы потертого халата, явно выкроенного из отслужившей свой век занавески, сочетавшего все оттенки синего цвета и с распускающимися цветами на плечах, груди и животе. Симон поднял на него глаза и был неприятно поражен асимметричностью его черт, а также маленькими рыжими коротковолосыми усиками.
— Так что, — спросил он, — скажут мне, где этот Большой Массив?
— Там, — сказал Шейлюс, показывая на туман.
— Самая крупная местная звезда. Одна из тех слишком известных знаменитостей, что не владеют искусством дать о себе забыть, — вставил Массюб.
— Она, однако, делает все, что может, — сказал чей-то голос. — По крайней мере, сейчас.
Симон посмотрел в сторону, откуда шел этот тусклый голос, и увидел парня с костистым лицом, темными глазами, вид которого его почти напугал. Тем временем Шейлюс фамильярно уселся на пол возле кровати, а Массюб — верхом на стул. Остальные стояли вокруг Сен-Жельеса, продолжавшего болтать.
— Вы знаете «Катехизис Обрыва Арменаз»? — спрашивал цветущий Сен-Жельес.
То была последняя находка этого счастливого парня: небольшой бланк с вопросами и ответами. Это изобретение задумывалось для смеха. Например, надо узнать, сколько категорий больных есть в Обрыве Арменаз. По Сен-Жельесу, их было две: горизонтальные и наклонные — эти лежали только половину времени. Аудитория собралась невзыскательная, да и Сен-Жельес был подходящим оратором: он пожал свои скромные лавры. Но Лагарриг из Марселя потребовал слова.
— Извини! — воскликнул он посреди хохота. — Ты забываешь о третьей категории больных — это тайные здоровяки, те, что выздоровели без ведома врачей и, продолжая оставаться здесь, вопреки всякой справедливости, тратят время на прогулки и речи. К этой третьей категории относится только один человек: Сен-Жельес, перпендикулярный!..
Этот выпад был встречен шумными аплодисментами, и Симон еще раз подумал, что после средней школы и казармы санаторий был последним прибежищем детства…
— Ну что ж, а я знаю еще одного перпендикулярного, — добавил Массюб. — Это Пондорж!
— Тсс! — сказал кто-то. — Вдруг он услышит!
— Как услышит? Его здесь нет.
— Он живет в соседней комнате.
Симон был еще более сбит с толку. Эти ребята казались ему из другого человеческого рода, нежели он, и он сомневался, что когда-нибудь сможет разделить их жизнь и их удовольствия. Он спрашивал себя, рассеянно их слушая, как долго они были здесь, как «это» с ними случилось… Он заговорил с Шейлюсом, задал ему вопросы. Но Шейлюс, похоже, счел их неуместными. Он не понимал этого любопытства. Он плохо помнил. Он вроде бы уже и не знал, почему он здесь: ему, казалось, было трудно представить иную жизнь.
Симон признался, что дни были для него тяжелыми, бесконечными.
— Я чувствую давление каждого часа, — сказал он, — каждой секунды. А вы разве нет?
— Да нет, — сказал Шейлюс, — здесь не ведут счета времени. В жизни, где нечего делать, не потеряешь ни одной минуты. Что может быть чудесней комнаты, где живешь один, где тебе прислуживают, и где тебе сопутствует природа? Для меня нет потерянных часов, плохой погоды. Мне понадобилось некоторое время, чтобы это понять, когда я приехал из города, где разбазаривают время, думая, что что-то делают. Но поверьте мне: здесь каждая минута — минута жизни. Вы увидите, — закончил он, — вы увидите…
Затем, не дожидаясь ответа Симона, он предложил ему подняться и проводил его на «лечебку». Из мебели там был только плетеный шезлонг, который, с опрокинутой на сиденье спинкой и растопыренными ручками, выглядел покалеченным страдальцем.
— Посмотрите, — сказал Шейлюс.
День был пасмурным; луг почти целиком исчезал в тумане; смотреть было не на что. Но жест, взгляд Шейлюса показывали все, и Симон словно видел, как это выступает из глубины тумана.
— Предоставляю другим говорить вам о скуке, — продолжал Шейлюс, — жаловаться на распорядок, загадочное настроение доктора и все остальное. Но видите ли, — закончил он после минутного колебания, — рядом с этим ничто не важно!..