— Вот оно! — сказал вдруг Крамер удивительно просто, обнаружив письмо, лежавшее на столе у всех на виду. И добавил с блеском в глазах, горя от нетерпения: — Вы его отнесете?..
Симон не привык размышлять об уместности подобных поступков и сопряженных с ними трудностях. Однако, несмотря на все свое желание услужить Крамеру, он опасался подвоха.
— Я могу взяться доставить его, — сказал он, — но я бы предпочел, чтобы вы предоставили мне самому решить, как это сделать. У входа в Дом есть почтовый ящик. Я могу опустить письмо туда.
— Я вынужден согласиться, — сказал Крамер удрученным тоном. — Но если бы вы могли передать его Минни в собственные руки…
— Извините меня… Я предпочитаю не связываться с ней…
Взгляд Крамера загорелся.
— Вы что-нибудь имеете против нее?
— Вовсе нет. Я ни разу не заговаривал с ней.
Вопрос Крамера указал ему на странность его отказа, точной причины которого Симон, действительно, не смог бы назвать. Но было поздно, и молодой человек не имел никакого желания предаваться самосозерцанию по поводу Минни. Он вдруг подумал, что Ариадна обещала ему прогуляться с ним через несколько дней, при этой мысли у него распирало грудь от радости. Он поспешил покинуть Крамера и подняться к себе в комнату, где его поджидала безмятежная картина, без труда приводившая его в состояние такого же светлого покоя, в каком ему являлись неподвижные верхушки сосен в ночи.
Симон столкнулся с Жеромом на краю рощицы по соседству с «Монкабю», и в этот момент в утренней тишине, на голубеющем горизонте, над сиреневыми просторами луга раздался звон колокола, звучавшего в полный голос — словно в вышине неба принялись дробить камни.
Было воскресенье. Небольшие группки мужчин и женщин, на приличном удалении друг от друга, выступив из противоположных концов, сближались по сходящимся траекториям и поднимались к часовне. Они сходились наверху, на площадке.
Симон узнавал почти всех. Но эти группки не были похожи ни на одну из тех, что можно увидеть в городах, когда они с видом воскресного смирения направляются к святой воде и проповеди священника. Здесь людьми руководила некая ненасытность; они стояли на пороге жизни, словно остановившись с ходу, и оборвавшееся движение ясно проступало во всех очертаниях их тел. Они проходили испытание с неподражаемой грацией молодости, с тем простодушием, что не требует ни у кого отчета, с той серьезной и продуманной отвагой, которую придает чувство некоторой близости к смерти. Этих людей Симон ежедневно встречал за столом, на прогулке, в игорных залах; но каждый раз он испытывал странное волнение, видя, как они поднимаются по этим двум тропинкам, которые вынуждали их идти вереницей и, подталкивая их с двух противоположных концов, — мужчин с одной стороны, женщин с другой, — потихоньку вели их на встречу друг с другом на этой площадке, где они смешивались.
— Да, — сказал Жером, словно прочитав мысли своего спутника, — часовня окружит их своей поэзией, своей музыкой, свечами, полутьмой и заклинаниями и обратит этих мужчин и женщин из плоти и крови в мужчин и женщин на витражах…
— Она очень сильна, эта манера церкви притуплять чувственность.
— Но она не притупляет ее!
— Допустим, она ее приручает…
— Вовсе нет! Напротив, она ее углубляет, обращая ее; то есть подчиняя, как и все в человеке, высшей сути, чувству божественного пресуществления в нас, создающего в нас порядок, иерархию; так что, в конечном счете, церковь подчиняет чувственность себе и использует, не подавляя, в духовных целях: она преображает в мистическую, но пламенную мечту грезу, полную бурления крови, как у святой Терезии из Бернена — знаете?..
Симон внимательно слушал Жерома. Он удивлялся, как тому удается примирять вещи, которые всегда преподносились ему как непримиримые. Он не мог решить, насколько эти речи были правоверными, но был покорен их красотой, так как они объединяли вселенную. Они не уничтожали борьбы, но лишали ее своего средоточия и позволяли увидеть в человеке возможность гармоничного использования способностей и плодотворного их синтеза, вместо того, чтобы показывать его в непримиримом разладе с самим собой.