Силуэты
Лермонтов в военной форме с дуэльным пистолетом в левой руке. Он поворачивает к нам лицо. Тёмное. Он улыбается нам!
Стреляет! Рассыпается стекло в оконной раме. Дыра увеличивается и за нею виден, уже только он, дом, под домом старик. Греется на солнце.
Длинные седые волосы, небрит. Бесцветные глаза. Он тихо улыбается. И сидит.
Наконец встаёт и входит в дом. Берёт скрипку и играет (Бах, Ит. инфл.)
Разбитое отверстие снова расширяется. Спиной к нам, над столом наклонившись, наливает в два бокала вино Сальери. Оборачивается к нам. Жалкая улыбка.
Потом садится за рояль и играет Моцарта. Безумный, встаёт, идёт к столу и выпивает один бокал. Второй несёт в другую комнату. Закрывает за собой дверь.
Сидит еврей с пейсами, считает на счётах. Потом вместо счёт появляется книга. Слеза катится по лицу еврея и падает на страницу. Капля увеличивается в размерах и в ней слово: Бог.
Старик играет на скрипке.
Идёт бродяга, поднимает окурок, достаёт зажигалку, прикуривает и идёт дальше.
Хромой
Когда он, уже вечером, возвращался домой, вспомнил, что должен был хромать. На правую ногу. И он захромал.
Художник
Художника сжигали на костре,
резкие крылья теней падали на картину,
и языки пламени
освещали её, большую, стоящую рядом,
и от этого, казалось, она улыбалась.
Утром её выставили в витрине
самого большого магазина в городе,
и длинный пёстрый живой поток людей
протянулся улицей.
Все хотели видеть картину.
А в утренних газетах
впервые появилось имя художника,
который уже ничего не напишет.
Больше ничего не случилось
Один убил своего брата и стал правителем.
Второй узнал об этом и погиб в борьбе с первым за справедливость или власть.
А третий решил стать бухгалтером. Он подсчитывал победы и поражения сограждан, а в свободное время описывал их жизнь.
После него и остались эти строчки. Больше ничего не случилось.
Когда-то (и сейчас)
Насытившись едой и любовью, человек выходил из пещеры и садился неподалёку от неё под раскидистым каштаном. Ему нравились дождь и ветер, пение птиц и рост растений, движение песка и молчание камня. Его приятно тревожило ощущение жизни, вернее, понимание какой-то границы между ним и окружающим его миром, разрешающей видеть этот мир. Он ощущал ещё одну границу, из-за которой как будто кто-то наблюдал за ним так, как он наблюдал за муравьями. Но чувство это не поддавалось пониманию. Это беспокоило человека, и тогда он возвращался в пещеру к женщине и находил рядом с ней успокоение от тревоги.
Жи-знь-ь-ь..
Утренний ритуал.
Умылся, почистил зубы, улыбнулся, дал кошке под зад, отвёл малышей в школу.
И вот уж обед. Послеобеденный сон.
А там уж и ужин, телевизор, газета.
Предвкушение сладкой неги под прохладной (если знойное лето) и хрустящей белой простынёй и сон, сон...
И завтра снова проснёшься.
Вот он-а-а. Жи-знь-ь-ь.
Пророк
Он уже семь дней сидел под грушей в позе лотоса.
Дыхание прекратилось, то есть функции обмена воздухом выполняли все клетки организма, и лёгкие не поднимали, как обычно, грудь.
Слюна вытекала медленным ручейком из угла беззубого рта и терялась в редкой рыжей бородке.
Левый глаз открылся, заблистал огнём заходящего солнца.
Он был переполнен светом и мудростью.
Теперь он знал, что сказать слепым.
Пятно на Солнце
Солнце ежедневно выходило в зенит и жгло невыносимо.
В мастерскую отца у него был элитный пропуск, и ночью он прошёл в главную лабораторию; рассчитал скорость света, определил цель: Солнце. И включил стартовую панель.