Мы поднялись по узкой, расшатавшейся лестнице, освещенной масляными фонарями. На стенах висели живописные картины, но света было слишком мало, чтобы разглядеть детали.
Я сразу поняла, почему не нашлось комнаты с двумя кроватями. Комната была настолько маленькой, что едва помещала одну, но в ней было тепло и уютно — свет единственной лампы на тумбе у кровати мягко разливался по пространству, создавая ощущение покоя.
Гэвин заплатил сверху, чтобы ужин приготовили заново и принесли прямо в комнату. Пока он мылся в крошечной ванной комнате, я, по его настоянию, села есть.
Жаркое из говядины, сладкий горошек с морковью, запеченные бобы, кислый хлеб и молоко — все горячее, ароматное, и я проглотила еду, не заметив, как тарелка опустела.
Пока ела, старалась отгонять мысли о том, что он за этой дверью… что он в ванне, голый, всего в нескольких шагах от меня.
Кроме короткого, ужасного воспоминания о рыжем нападавшем в Товике, я никогда раньше не видела мужчину… ну, такого. Даже воображение отказывалось дорисовывать его полностью, обнаженного под водой.
Когда он вышел из ванной, я сидела на кровати, поджав колени, грызла ноготь и таращилась в пустоту. Пустая тарелка стояла рядом.
На нем были темные штаны и чистая белая рубашка — расстегнутая, чтобы раны дышали. Он был босиком, а темные влажные волосы оставил распущенными.
Даже с порезами на коже он был зрелищем, от которого я не смогла бы устать никогда.
Расслабленный. Невозмутимый. Целостный.
И такой «большой».
Его торс, словно вырезанный из камня, блестел в лунном свете, льющемся из окна. Мышцы двигались, перекатывались под кожей в тех местах, о существовании которых я раньше и не догадывалась.
Я прикусила губу.
Дыхание сбилось на короткие, прерывистые вдохи, когда взгляд скользнул вниз к V-образным линиям на его животе, что вели к…
Из груди вырвался крохотный стон, прежде, чем я успела его подавить. Я ахнула, ужаснувшись себе.
Он услышал.
Он увидел, как вздрогнула моя грудь, но не сказал ни слова. Не ухмыльнулся, не поддразнил — ничего. Просто стоял, глядя на меня, сжимая челюсти, и в его глазах темнело напряжение.
Он тяжело, ровно вздохнул, и этот звук заполнил комнату.
Я не отвела взгляд, несмотря на смущение.
После того ужаса, когда я думала, что потеряю его, я решила смотреть, впитывать, запоминать каждую черту, пока еще могу.
— Ванная твоя, — наконец сказал он, низко и ровно. Безэмоционально.
— Ты должен поесть, — выпалила я, чувствуя жар между бедрами и стараясь взять себя в руки. Вскочила, все еще в мягких черных штанах, шерстяных носках и кремовом свитере. — Еда, наверное, уже остыла.
Я шагнула к двери ванной, но он поймал меня за запястье.
— Я не поблагодарил тебя за помощь с той тварью, — сказал он тихо. Его пальцы дрогнули на моей коже. — А должен был.
Я пожала плечами, взгляд все равно цеплялся за его грудь — смуглую, иссеченную, мускулистую, с идеальным количеством волос, спускавшихся от груди вниз, к пупку, среди узоров татуировок.
Он был диким.
Мужчина до последней капли.
От него исходило такое тепло, что внутри у меня все вспыхнуло в пожар, не поддающийся контролю.
— Как ты сам сказал… у тебя был план, — прошептала я.
Он поднял мой подбородок одним пальцем и встретился со мной взглядом.
— Спасибо, Ариэлла.
Я улыбнулась, вспомнив нашу первую настоящую беседу, и как я благодарила его тогда, за спасение от волка. И его ответ.
— Не нужно благодарить, — сказала я шепотом.
Его усмешка подсказала, что он тоже вспомнил.
— Но, — я нахмурилась, глядя на порезы на его груди, — хочешь, я попробую тебя вылечить? Не знаю, получится ли, но могу попытаться, — внутри поднялось чувство вины за тот раз, когда я не смогла помочь Казу. — Если нет… останутся шрамы.
— Шрамы тебя пугают? — спросил он, и в голосе мелькнуло едва заметное напряжение.
— Нет, — поспешно ответила я, проводя пальцами по шраму над сердцем, едва выглядывавшему из-под ворота свитера. — А мои тебя пугают?
— В тебе нет ничего, что могло бы отвратить меня от тебя.
Сердце сжалось.
Я улыбнулась и легко коснулась его руки.
— Ну, а мне твои шрамы нравятся.
Это я хотела сказать ему еще в тот первый день, в Уорриче.
— Если тебе нравятся мои шрамы… — прошептал он, и я почувствовала, как его пальцы скользнули по моей коже. — Тогда пусть все заживает и оставит след.