Горло перехватило, и я поняла, что хочу… должна почувствовать его, хотя бы так. Если это все, что когда-либо будет между нами, кроме дружбы, я все равно хотела запомнить его на ощупь.
— Можно я посмотрю на них? — спросила я, поглаживая ткань его воротника между пальцев. — Можно я… прикоснусь?
Его кадык дрогнул, он сглотнул, но все же кивнул.
Медленно я сняла с него рубашку. С плеч, по рукам, специально чувствуя жар его кожи, поддаваясь этому движению. Он был гладким там, где кожа осталась нетронутой, и шероховатым там, где пролегали шрамы. Я осторожно провела пальцем по бледно-розовой линии, тянущейся через ключицу. Потом коснулась каждого шрама, не просто изучая, как кожа поднималась и проваливалась, а запоминая, как он реагировал. Как он вздрагивал.
От удовольствия, кажется.
Я не спешила. Наслаждалась тем, как тело будто вспыхивало изнутри, как желание отзывалось в каждом нерве. Один шрам, широкий и грубый, пересекал центр его живота, чуть ниже свежих ран. Я задержала ладонь там, потом прижала ее к коже. Он напрягся и шумно втянул воздух.
Когда я попыталась отдернуть руку, испугавшись, что ему больно даже там, — он накрыл мою ладонь своей, не позволяя отстраниться.
— Ты невероятный… — прошептала я, и голос мой дрожал от восхищения.
Он ничего не ответил, но я чувствовала его взгляд.
Потом я коснулась татуировок. Вечных, но гладких.
— Сколько их у тебя? — спросила я.
— Четыреста две.
— И ты собираешься добавлять еще?
— Боги, надеюсь, нет, — ответил он глухо, и голос его потяжелел от эмоций.
Я грустно улыбнулась, не осмеливаясь лезть глубже — туда, где прятались его тайны. Когда он говорил о них, взгляд его становился потухшим, и я не хотела снова ворошить старые раны.
Мой палец остановился на выцветшем розовом следе на его бицепсе. Толстый, неровный, точно не от ножа. Может, от меча… но скорее от огня.
— Это ожог? — спросила я.
— Да, — его губы дрогнули. — Случайность…
Я кивнула и провела пальцем вдоль шрама.
— Из кузницы, — догадалась я. — А какой из них болел сильнее всего?
Я ожидала, что он покажет на шрам на лице — тот, что тянулся от глаза вниз по щеке, но вместо этого он взял мою руку и осторожно положил мои пальцы на раскрытую ладонь своей левой руки.
— Этот? — удивилась я. — На руке?
— На этой руке, — сказал он, чуть приподняв левую. Видя мое недоумение, добавил: — но оно того стоило.
Шрам был старым, но выглядел так, будто все еще болел. Будто то, что оставило его, пробралось куда-то глубже кожи, прямо под душу. Может, именно оттуда его тьма, его ярость, которую ничем не погасить.
Я провела ладонью по его животу, вдоль бока, пока не оказалась у него за спиной.
Горло сжалось. Я видела эти шрамы раньше, то, как они пересекали спину, создавая перекрещенные узоры, но вблизи поняла: его били плетью.
Меня передернуло. Я сглотнула слезы и, чтобы хоть как-то утешить его, хоть чем-то облегчить ту боль, что он когда-то пережил, я поцеловала его спину. Туда, где кожа была грубой, порванной, прямо между лопатками.
Когда мои губы коснулись изуродованной кожи, он выдохнул низко, глухо, сдавленно, будто был удивлен собственным звуком. От этого стона горячая волна пронеслась сквозь меня, из живота вниз, туда, где уже пульсировало желание.
Этот звук. Грубый. Глубокий. Неконтролируемый. Его можно было запомнить. Повторять в голове. Слушать снова и снова.
И вместо того чтобы оттолкнуть меня, он притянул меня к себе, развернул и прижал к груди.
— Элла, — выдохнул он, касаясь губами моих волос. — Моя Элла.
Его голос звучал как просьба и как предупреждение одновременно.
Я прижалась губами к его груди и подняла взгляд.
— Раньше, — прошептала я, — ты сказал, что хочешь, чтобы я узнала тебя. Так вот, я знаю. Я вижу тебя, — пальцами я провела по уголкам его рта, легко касаясь губ. — Когда-то ты был чистым, без шрамов, молодым… пока этот мир не взял свое, но я вижу твое сердце, и оно доброе.
В темноте я едва могла различить его, но тусклый свет одинокой лампы скользнул по его скулам, и на миг осветил боль, навечно отпечатанную на этом прекрасном лице.
— Ты знаешь, кто ты, — продолжила я, — и иногда я завидую тебе из-за этого.
Мой голос дрогнул, будто сам пытался удержать меня от слов, которые я, возможно, не должна была говорить. Слов, что положили бы мое сердце прямо под лезвие его топора.
— Я люблю друзей и семью, которых знаю, но… я всегда чувствовала себя чужой, просто… не на своем месте, и, если честно, я ненавидела себя за это, — я провела пальцами по его бороде, по мягким и грубым волоскам. — А теперь у меня есть ты, и я чувствую тебя так, как не знала, что вообще способна чувствовать.