Этот мужчина не умел просить. Он приказывал.
Я верила, что он вернется, но это не мешало тревоге пустить свои горькие корни.
Громкое урчание в животе отвлекло меня от злосчастной бумажки. К счастью, еды он оставил достаточно — хлеб, вяленое мясо, твердый сыр в воске, консервированные груши и банка грецких орехов. Вода из крана возле ванны оказалась чистой, в камине уютно потрескивал огонь. Даже книги нашлись — лежали на стуле у стены, на том самом, где он собирался провести ночь, прежде чем я затащила его в постель.
Он позаботился обо всем, чтобы я могла прожить хотя бы день, но сама мысль, что его может не быть дольше, внушала мне ужас.
Я смотрела в огонь и хмурилась. Мы опять застряли — задержка, о которой Гэвин, похоже, даже не беспокоился. Симеон ждал нас в Бриннее, и, хоть я не торопилась прощаться, зуд в груди не давал покоя: я не хотела разочаровать отца, которого еще не знала.
Как бы я хотела не заботиться о том, чтобы угодить кому-то — Симеону, Элоуэн, Элиасу, его бабушке с дедом… За завтраком из хлеба и фруктов я позволила себе мечтать. Представила, каково это — жить, не стараясь никому понравиться.
Я пообещала себе хранить эти мечты при сердце.
Только это мне и позволено было оставить себе.
После еды я занялась книгами, что он оставил. Первая оказалась короткой любовной историей — я и краснела, и плакала, читая ее. Вторая — сборником рассказов о воительницах, восставших против ожиданий, бросивших вызов судьбе и проживших остаток жизни так, как хотели сами.
Я улыбнулась, заметив закладки, которые он оставил в нескольких местах.
Как тонко с его стороны.
Когда я закончила, солнце почти достигло зенита, и мой желудок снова напомнил о себе. Я решила поесть прежде, чем сменю повязку — не хотелось терять аппетит от вида крови.
Сегодня рана больше ныла, чем жгла, но все равно я вздрагивала, разматывая бинт.
Я согрела немного воды у очага, чтобы сделать ванну терпимой, и налила ее в чугунную купель так, чтобы можно было встать на колени, не погружаясь полностью.
Смыв запекшуюся кровь, я наконец увидела рану. В нее можно было заглянуть. Я скривилась: влажные края бледно-розовой, живой кожи обрамляли глубокий, неровный овал, но жидкость, что сочилась наружу, была прозрачной, не мутной. Кровь остановилась. Кожа припухла и болела, но этот розовый цвет — лучше ярко-красного, желтого или, не дай боги, зеленого.
Мой бинт лег не так ровно, как у Гэвина, но рана была прикрыта. Если ему не понравится, перемотает сам.
После купания меня одолела тревожная скука. Казалось, чем дольше его нет, тем меньше шансов, что он вернется. Я достала карту Нириды от Финна и принялась изучать, куда он мог пойти, каким путем, сколько займет дорога.
Взгляд скользнул на запад, и мысли потянулись к друзьям. Я молилась, чтобы они были в безопасности, если еще не добрались до пещер Уинтерсонов. Когда представляла, как Каз и Марин встречаются вновь, сердце согревалось радостью. Пусть он и потерял ногу, зато жив.
Глаза защипало, и вина кольнула грудь.
— Жив, — повторяла я шепотом, снова и снова, пока это слово не стало единственным, что я слышала.
Последняя книга, что я нашла, оказалась сборником воспоминаний о жизни королевы Кристабель, рассказанных теми, кому посчастливилось встретиться с ней за тридцать семь лет ее правления.
Глаза затуманились слезами, едва я дочитала первый рассказ — историю женщины средних лет, одинокой матери, которая не смогла заплатить десятину из-за неурожая. Симеон, которого она описывала как справедливого, но не жестокого, настоял: десятину придется выплатить после короткой отсрочки. Однако Кристабель, присутствовавшая на сборе, пообещала заплатить за нее сама.
Симеон назвал это безответственным поступком — мол, другие тоже потребуют поблажек, но Кристабель все равно сделала это.
«Безграничная щедрость королевы», — так написала женщина.
— Жизнь, солнце и звезды живут в ее улыбке, — прочла я вслух, с легкой усмешкой. — Она носит такие же серебряные волосы, как и ее брат, они очень похожи…
Я невольно улыбнулась шире.
— Серебряные волосы…
Впервые я не стыдилась своих серебристо-светлых прядей. Теперь я знала, откуда они.
— Ее брат владеет магией, спасшей нас от тиранов, — продолжила я, — но именно ее доброта питает нас.
Что-то теплое, тихое дернулось в груди, пока я перечитывала слова женщины о прекрасной королеве, жившей задолго до меня.
Я понимала: мне не сравниться с ее стойкостью, и это нормально. Кристабель дала мне не мерку, а направление, к которому можно тянуться.