Любуясь отражением, я впервые за долгое время почувствовала надежду. Может быть, этой ночью он все-таки поддастся тому, что между нами. Это была моя — наша — последняя возможность.
Сердце подпрыгнуло в груди и забилось сильнее, когда в дверь постучали. Три четких удара, значит, это он.
— Входи, — позвала я.
Я обернулась, когда дверь открылась. Он стоял в проеме весь в черном. Борода аккуратно подстрижена, темные волосы частично собраны на затылке в узел. Если бы не несколько непокорных прядей, спускающихся на плечи, и пары шрамов — один на шее, другой, пересекающий правый глаз, — он мог бы сойти за принца или даже короля, но сейчас он выглядел как трагический, падший воин. И смотрел на меня так, будто я была последним, что еще удерживало его в этом мире. На его красивом лице не было и тени улыбки.
— Я подумала… — я сразу же усомнилась в своем решении. — Это, наверное, первый и последний зимний солнцеворот, который я смогу по-настоящему отпраздновать… до всего этого. И… ужин, — я крутанулась на месте, заливаясь румянцем, и нахмурилась, когда он так и не улыбнулся. — Наверное, в голове это звучало лучше.
Дура. Какая же это была дурацкая идея.
Мышца на его челюсти дрогнула.
— Ты скажешь, чтобы я это сняла? — я неловко рассмеялась.
— Нет, — хрипло ответил он.
— Я выбрала то, что не слишком дорогое, — я разгладила ткань по талии и бедрам. — Когда доберусь до Пещер и у меня появятся собственные деньги, я смогу вернуть тебе часть.
Он вздрогнул.
— Мне не нужны твои деньги.
— Тогда я найду другой способ отплатить тебе.
— Ты уже отплатила тем, что позволила мне увидеть тебя в этом платье, — он прочистил горло. — Один взгляд в твою сторону, и каждый мужчина в этом городе будет готов упасть на меч ради тебя.
Во рту пересохло, пока я наблюдала, как он пожирает меня взглядом с приоткрытыми губами.
— Ты совершенна. Невыносимо прекрасна. Самое красивое, что я когда-либо видел, Ариэлла. Из-за тебя… трудно дышать.
— Это не очень хорошо, — слова застряли в горле, сердце билось так быстро, что казалось, его трепет уносит голос куда-то глубоко, под ребра. Он вызывал во мне то же чувство — дыхание рвалось, будто я тонулa. — Тебе нужно дышать.
Он опустил взгляд на руки, тихо усмехнулся и вынул из карманов черной куртки крошечные цветы — нежно-фиолетовые, с желтыми сердцевинами. Незабудки. Они были вплетены в венок, стебли переплетались в изящные кольца. Он подошел ко мне и аккуратно водрузил венок на мою голову.
— Вот, — удовлетворенный, он улыбнулся. — Корона для моей королевы.
Я улыбнулась в ответ, почувствовала, как вспыхнули щеки, и, не заботясь о том, что покраснела, наклонилась, чтобы застегнуть ремешки купленных туфель. Когда я двинулась, он резко вдохнул и отступил на шаг.
Мой взгляд метнулся к зеркалу. В отражении я поняла, что наклонилась прямо перед ним, бедром задев его ногу. Он отвел взгляд, будто с усилием отрывая его от моего тела, от изгиба бедер и округлости ягодиц, очерченных шелком платья.
Я сглотнула, чувствуя, как сердце проваливается в пятки, и выпрямилась.
— Гэвин, я…
— Нам пора, — грубо произнес он, отворачиваясь и делая шаг к двери, но все же протянул мне руку. — Пора идти, Элла.
— Подожди, — для такого платья было слишком холодно, но у меня была теплая меховая накидка из волчьей шкуры, она подойдет. Ночь здесь была прохладной, но не ледяной, а рядом с ним я не замерзну.
Я взяла с кровати мех, перекинула через руку, и мы вышли из гостиницы на ужин.
Таверна из белого кирпича стояла прямо на самом краю моря. К ней вела деревянная дорожка, приподнятая над местами песчаным, местами каменистым берегом. Наш стол поставили между низкой изгородью из вечнозеленых кустов и стеной таверны. Спину грел костер, разожженный в большом очаге посреди открытой площадки. Вокруг него стояло еще несколько столов, за каждым по двое или больше гостей.
Бриннея казалась застывшей во времени, будто Молохай никогда не касался этого места. Будто с того дня, когда Кристабель погибла, а он разграбил город, сюда не ступала его нога. Все было отстроено заново, и с тех пор, как Симеон стал бывать здесь чаще, защитные чары Бриннеи укрепились сильнее прежнего. По словам Гэвина, для Симеона Бриннея всегда будет домом. Именно поэтому Уинтерсоны и наша армия держались подальше. Чем меньше внимания, тем лучше. Это был последний кусочек идеального мира Симеона, оставшийся нетронутым, и он оберегал его, пряча от замыслов Молохая как мог.