Неудивительно, что ненавидел себя за то, что чувствовал ко мне хоть что-то.
Я стояла между ними.
Мой жених не ждал меня — он ждал идею.
А Гэвин ждал ту, кого по-настоящему любил.
— Боги… — выдохнула я, проводя дрожащими руками по лицу и ненавидя себя еще сильнее.
Я была ошеломлена, разбита и ужаснулась до глубины души, но злиться — нет, на это меня не хватало. Не на него. Не по-настоящему. Если он и правда собирался отдать меня, чтобы вернуть ее… могла ли я его винить?
Разве кто-то не сделал бы то же ради того, кого любит?
Разве я сама не поступила бы так ради Оливера?
Я смотрела в огонь, позволив его жару высушить слезы, что все текли, и пыталась придумать хоть одну причину не делать то, что знала — должна.
Несмотря на трещину, которую он оставил в моем сердце, я думала только о его улыбке. О его смехе — глубоком, теплом, свободном. О том, как глаза его могли быть полны света, если бы в них больше не было боли и тоски.
После всей доброты, что он проявил ко мне, после всей заботы, он заслуживал счастья.
Я вспомнила Финна и Джемму, Каза и Марин с их ребенком — свободных, живущих без страха в стенах Пещер. Свободных идти куда угодно.
И тех детей с палками, на которых плясал огонь, празднующих солнцестояние.
Таких праздников будет еще много, если я справлюсь. Больше не нужно будет охранных чар Симеона вокруг городов. Не будет эвакуаций от Инсидионов, несущих смерть и разрушение.
Может, мне не придется убивать Молохая, чтобы освободить свой народ. Молохай был отвергнут женщиной, которую любил. Потерял себя в этой боли. Если именно отсутствие Кристабель свело его с ума… может быть, я смогу заменить ее.
Если я похожа на Симеона — похожа на нее — может, этого будет достаточно.
Может, то, что его разрушило, теперь сможет его собрать, пусть даже ненадолго, лишь бы прекратить страдания. И я буду свободна, зная, что те, кого я люблю, в безопасности.
Да. Я могла вернуть жену Гэвину и спасти свой народ.
Заключить сделку.
Я и моя сила в обмен на жену Гэвина и свободу Нириды с условием, что Молохай и я уйдем и никогда не вернемся.
Я вспомнила, как Джемма и Финн говорили о далеких землях за морем Бриннеи.
Каждое движение отзывалось болью, но я поднялась. Я ведь и правда не обещала Гэвину, что не пожертвую собой ради народа.
Это была правда. Я сделаю то, что нужно. А ради него — ради его счастья и покоя — я сделаю еще больше.
Я должна что-то сделать.
Дрожащими пальцами и сквозь мутные слезы я написала то, что хотела, чтобы он знал. Потом натянула сапоги, выбралась из окна первого этажа и украла у постоялого двора темно-каштанового мерина. Если Гэвин попытается догнать, пешком он будет медленнее.
Я остановилась на краю леса. Ни Гэвина, ни Феликса не было видно. Бросила последний взгляд на зеленые и красные огни костров солнцестояния…
И поехала на юг. В лагерь Молохая.
Глава 31
Гэвин Смит
24 Флориса, 402 года назад
Я работал с самого рассвета над парой железных подсвечников и детализированным серебряным украшением, усеянным тонкими металлическими лозами и листьями. Это был чей-то подарок в последний момент — мужчине кто-то напомнил о двадцать пятой годовщине, и теперь тот требовал чудо за один день. Обычно я не тратил бы силы на срочные хотелки какого-то придурка, но платили в тройном размере, вот и пришлось.
Так вот я и сидел, раб грошей и далеко за разумный час ужина, оттачивая ремесло ради человека, который ничего этого не оценит.
Но человеку нужно что-то есть.
Угли пылали белым, зола как мелкая морось снега, что жжет плоть в доли секунды. Я узнавал этот запах обожженной кожи — шрамы не дадут соврать, хоть и много времени прошло с тех пор, как я подходил слишком близко к углям.
— Извините, сэр?
Сладкий женский голос нарушил молчание. Какое-то слово, обращенное ко мне, заставило хмыкнуть. Меня называли по-разному, но сэр — редко.
И, блядь, ее голосом это звучало чертовски приятно.
Обычно я хотел женщин как железо и сталь — гибких и послушных, когда раскалены. Быстро охлаждать льдом и водой, когда все кончено. Хотел их готовыми угождать и легко отпускать. Задранные до небес задницы, волосы в моих руках, красивые забытые лица. По тому, как в ее голосе прорывался кровоточащий пульс, я понял — она не для меня.
Я повернулся к источнику сладкого голоса с намерением послать ее к черту, прежде чем она успеет пожалеть о своем визите. Рот открылся, чтобы приказать ей уйти: я не любил женщин в объятиях, я любил их на коленях.