Ответа не последовало. Только тишина. Обман — это особый, зловещий вид страданий, и в глубине души я знала, что меня обманули не один раз.
Я попыталась замкнуться в себе. Бессильно пыталась убедить свое тело быть спокойным, пока рыдала прерывистыми всхлипами, цепляясь за тот образ Гэвина, который я знала. Не за этого мужчину, что оставил меня тонуть в хаосе и лжи.
— Она выглядит точно как моя Кристабель. Похоже, у нас схожие вкусы, — Молохай насиловал меня своим ленивым взглядом. Я вздрогнула, когда его губы скривились в том самом оскале, что я уже видела. Видела раньше на лице Гэвина. Желчь подкатила к горлу от ужасающей схожести. Как я раньше не замечала… этот оскал. Улыбка. Глаза.
— Ари, — Молохай склонил голову, трижды цокнул языком и блеснул злой ухмылкой. — Он не сказал тебе, кто он? Не сказал, что убил Филиппа Голда и твоего маленького Оливера?
Живот скрутило.
— Да, — прошипел Молохай, ухмыляясь, глядя, как я разваливаюсь на куски. — Мясник Нириды. Сын, столь преданный, что выполнял мои приказы четыре сотни лет.
— Я не предан тебе, — холодно произнес Гэвин.
— Ты ранишь меня, мальчик, — насмешливо бросил Молохай, обернувшись. Лицо, которое я искала как источник силы, было бледным, почти мраморным, глаза влажные от слез. Оболочка человека. — Мне бы хотелось знать, как ты убедил ее отдать себя ради тебя, — продолжил темный колдун. — Когда твой мелкий дружок-крыса… Мортон, так ведь? Пришел ко мне с известием о твоей жене как о разменной монете, я был просто оскорблен, что ты никогда не рассказывал мне о своей свадьбе. Ты должен был сказать, почему заключил со мной сделку в тот день. Я бы помог тебе найти жену.
Я металась взглядом между ними. Глаза Гэвина молча молили о чем-то. Он едва заметно покачал головой, я не была уверена, что видела это, но я не могла осмыслить… Все, что я слышала, когда смотрела на него, было…
— Он убил… твоего маленького Оливера.
Когда я упомянула Мясника, он побледнел…
И его нож. Эта правда смотрела мне прямо в лицо, проклятое богами лицо.
Как же я была невероятно глупа.
— Шокирующе, знаю, — Молохай склонил голову и ослепил меня дьявольской улыбкой. — Ты слишком доверчива, Ари?
— Элла, — умоляюще сказал Гэвин. Мое имя — все, что он сказал, ни защиты, ни оправдания. Он попытался кинуться ко мне, но Молохай заключил его в тюремную клетку теней. Даже с его силой и размером он не смог вырваться.
— Ты работаешь на него, — прорыдала я. — Ты на его стороне?
— Я на твоей стороне! — закричал он, впитывая взглядом мое лицо, будто пытался его запомнить. — С того момента, как впервые увидел тебя, я на твоей стороне!
— Тогда скажи, что это не так! Скажи, что ты не убивал Оливера!
Но в его глазах не было отрицания, только сожаление.
Все, что у меня осталось, — это тихий, изнуренный вой, и я прошипела:
— Я ненавижу тебя!
Смех Молохая прогремел, как раскат грома. Для него это была лишь игра — моя жизнь и мое сердце, разрываемые на части.
— Отлично! Ненавидь меня! Борись за себя! — Гэвин снова рвался ко мне, бесполезно против силы Молохая. — Ты можешь, Ариэлла! Ты можешь сражаться с ним!
Смех Молохая внезапно оборвался, когда порыв ветра сдул мои волосы с плеч. Левый сторона моей груди привлекла его внимание. Он сорвал рубашку Гэвина, открыв взгляду шрам над сердцем и мои обнаженные груди.
Молохай побледнел. Тьма вокруг него вздымалась волнами, теперь дико и неконтролируемо. Он посмотрел на мое лицо, затем на шрам, снова на меня. Шок прорезал лицо. Он застыл.
И в его глазах вдруг появился… страх.
— Ты, — прошептал Молохай, проводя пальцами по шраму над моим сердцем, — не дочь Симеона.
За Молохаем Гэвин опустил голову. Когда он поднял ее, его успокаивающее тепло и остатки надежды исчезли.
Молохай вздрогнул, обхватив мою шею холодной, когтистой рукой.
— Ты, грязная, маленькая сука! — он сжал меня. Ярость и тьма пожрали его хитрость. Паника просачивалась из него сквозь дрожащие, злые вдохи и дикие глаза. — И ты знал! — он уставился на Гэвина, предательство пронизывало его ужас. — Симеон прятал ее все это время, а ты знал ее! И любил! И она… — он рассмеялся в диком неверии, указывая другой когтистой рукой на Гэвина. — Она — причина, по которой ты пришел ко мне в отчаянии, — тени окутали глаза Молохая черным ониксом. — Она твоя жена, — он уставился на шрам над моим сердцем. — Конечно, ты не помнишь день, когда я оставил этот шрам, — прорычал он. — Тебе было всего три дня от роду.