Я сжала зубы, чувствуя, как под кожей закипает гнев.
Он лгал. Он перевернул мой мир, разбил его вдребезги, и все равно знал меня. Знал, что я виню себя.
— Это не твоя вина, — продолжал он, словно надеясь убедить. — Они были потомками кузенов Симеона и Кристабель — твоих кузенов. Молохай хотел их смерти, и это не имело к тебе никакого отношения.
Я отказалась принимать эту правду. Покачала головой. Позволила поверхностной злости заразить сердце, ведь злиться было проще, чем принять ту запутанную кашу, в которую превратилась моя реальность.
— Ты позволил мне излить тебе душу об их смерти, — произнесла я с ненавистью. — Просил доверить тебе эту боль, зная, что именно ты ее причинил.
— Потому что это моя ноша, а не твоя, — он протянул руку к моей и замер, ожидая, отдерну ли я ее. Должна была, но не сделала этого. Он коснулся меня, и я не смогла отпрянуть. Как будто разум не доверял ему, а тело — да. И на этот раз я позволила. И хоть ненавидела себя за это, его прикосновение все равно успокаивало. Даже когда он говорил чудовищные вещи, дыхание мое выравнивалось, а сердце билось ровнее. — Она никогда не должна была стать твоей.
Он был так близко, такой теплый, так пахнущий кедром и кожей, что мне хотелось уткнуться лицом в его грудь. Источник боли и убежище в одном лице.
Убийца, повторяла я про себя снова и снова. Он убийца.
Но разве я не знала этого с самого начала?
— Зачем ты заключил с ним сделку? — я выдернула руку, вновь обретая привычную злость.
— Потому что это был единственный способ увидеть тебя снова, — его ладонь осталась на постели и все еще тянулась ко мне. — Я согласился быть его палачом в обмен на бессмертие.
Тошнота поднялась из желудка. Молохай говорил, что подумывал заставить Гэвина убить меня, но предпочел сделать это сам. И правда, в Товике я слышала, как Гэвин сказал Даймонду, что Молохай захочет убить меня собственноручно. И он это сделал.
Если убийства, по крайней мере некоторых, как Филиппа и Оливера, не были его выбором… то это, должно быть, была особая форма пытки.
— Ты подарил Оливеру игрушечную лошадку перед тем, как убить его? — с трудом выдавила я.
Он неровно выдохнул, глаза его расширились, но не спросил, откуда я знаю. Лишь кивнул.
— Какого она была цвета?
Он ответил без промедления:
— Черная, с белым ромбом на груди. Я просто… — его голос надломился. — Я не хотел, чтобы он боялся. Дети… я… — выдох сорвался мучительно. — Клятва не должна была распространяться на невинных. Это не то, на что я соглашался.
Да. Особая форма пытки, действительно.
— А пророчество? — прохрипела я.
— Пророчество ложь, но сила твоя — настоящая. Четыреста лет назад, вскоре после нашей свадьбы, Симеон похитил тебя и погрузил в глубокий, безвременный сон, чтобы выиграть время. Он убедил весь мир, кроме меня, Элоуэн и Филиппа, что ты — ребенок Симеона и Элоуэн. Твои люди верят, что дитя Кристабель умерло через три дня после рождения и до недавней ночи Молохай верил в то же. Он искал силу Сельварена с того дня, как ты родилась. Он может… чувствовать ее. Но не знал, что ты выжила. Не знал, что эта сила — ты. Его неведение — единственное хорошее, что вышло из лжи Симеона.
— Ребенок Кристабель?.. — прошептала я, лицо скривилось от непонимания, слезы жгли глаза.
И тут во мне эхом отозвались слова Молохая:
Ты не дочь Симеона…
Грязная маленькая сука…
Конечно, ты не помнишь, как я оставил тебе этот шрам — тебе ведь было всего три дня от роду…
Гэвин кивнул и указал на шрам у меня на груди:
— Вот сюда он тебя ударил. Пытался убить.
Внутри все сжалось. Я вспомнила, как Гэвин разозлился, когда спросил, откуда этот шрам, а я не знала. Как будто само знание было вырвано из меня.
И когда он рассказывал мне о своей жене, учитывая, что это была я, или та, кем я когда-то была…
Родом из знатной, богатой семьи.
Ее оберегали, но… задушили заботой.
Он не солгал.
Я подняла руку и коснулась тонкого, поблекшего шрама, пытаясь вспомнить жизнь — свою жизнь, — чтобы доказать, что он ошибается. Чтобы доказать, что это я, а не она. Что моя жизнь была настоящей. Полной.
Но это тоже была ложь. И я не могла вспомнить.
Часть меня всегда была онемевшей, даже тогда, когда Олли был моим единственным источником радости. После его смерти — пустота. Я сама сказала это Гэвину, когда он перевязывал след от укуса волка.