Когда я просыпалась с криком, Даймонд приходил проверить, все ли со мной в порядке, но помочь ничем не мог, да я и не хотела, чтобы помогал. Разве что приготовить мне сонное зелье. Иногда оно помогало, а иногда только мешало — делало пробуждение из кошмара еще труднее, когда тот возвращался.
Но в первые ночи с Широй я спала спокойно. Без снов. Для трехмесячного дикого зверя она была на удивление тихой и сдержанной. В доме не было ни одного «происшествия», каждое утро она скреблась в дверь, просясь наружу. В книгах, что я читала в Товике, способности Солтума не были описаны так подробно, как у других богов, но я замечала, что Шира успокаивалась, когда спокойной становилась я. Ради нее я заставляла себя остановиться и дышать. Рядом с ней мое настроение было моей силой.
Прошла еще одна спокойная неделя. Мы трое все так же находились в прибрежной хижине. Еще одна неделя мирного сна без кошмаров. Еще одна неделя прогулок, теперь длиннее и быстрее, и моего восстановления. Хотя путь был долгим, я уже чувствовала, как силы возвращаются. Живот все еще ныл, но теперь это была тупая боль, а не та резкая, от которой темнело в глазах.
Обычно Даймонд приносил мне завтрак в постель, чтобы я могла медленно преодолеть утреннюю скованность, но этим утром я сама вышла в гостиную. В этой хижине окон было больше, чем в доме в Уорриче. Больше света. Все из светлого дуба, как в гостинице в Бриннее.
Я смотрела, как волны Бриннейского моря набегают и откатываются от берега нашей крошечной бухты, завороженная туманом, витающим в воздухе.
Голос Даймонда выдернул меня из транса:
— Похоже, сегодня ты… ничего так.
Я метнула в него раздраженный взгляд, отвернулась и налила себе кружку зеленого чая.
— Мои единственные собеседники последние три недели — это ты и кошка. Не льсти себе.
Даймонд тихо усмехнулся и цокнул языком.
— Ты не слишком приятна, когда злишься, Ари.
Я сделала глоток и вспомнила, сколько всего изменилось с тех пор, как мы были в Товике.
— К черту приятность, — пробурчала я. — Не уверена, что теперь вообще могу себе позволить быть приятной.
С этими словами я оттолкнулась от деревянной стойки и села напротив него за крошечный стол на двоих, втиснутый в углу кухни.
— Я была идиоткой, когда побежала к Молохаю добровольно на жертву. Думала, что поступаю правильно. Что это проще для всех. А на деле я приняла решение, опираясь на ложь и людей, в которых должна была хотя бы усомниться.
Даймонд вздохнул, в его взгляде мелькнула печаль.
— Любовь заставляет нас творить глупости.
— Я не люб… — я осеклась, так и не договорив то, что мы оба и так знали.
Я любила его. По крайней мере, часть его. Хотела я того или нет.
Но больше никогда я не буду принимать решения, полагаясь на непроверенные чувства. Никогда больше не стану действовать безрассудно, даже ради тех, кого люблю. Никогда больше не позволю себе лгать самой себе. И никому больше не поверю на слово.
Я приняла за чистую монету слишком много вещей, что оказались ложью.
Хватит.
Молохай убил во мне кое-что — мою слепую веру в добро. Я отрастила новое сердце, и теперь, несмотря на остатки любви и тоски, мне нужно решить — готова ли я когда-нибудь снова отдать это сердце кому бы то ни было.
Я плотнее завернулась в плед и сменила позу на стуле. Шира прижалась к моей ноге, почувствовав мое беспокойство.
— Можно ли любить и ненавидеть человека одновременно? — спросила я тихо.
Даймонд сделал глоток кофе и пожал плечами.
— Если силы этих чувств равны… думаю, можно.
Я сглотнула.
— Я должна чувствовать к нему одно лишь презрение. И я злюсь, правда, злюсь… но все, чего я хочу, чтобы появилась причина… простить его, — меня передернуло от волны ненависти к себе. — Почему, Даймонд? Почему я хочу его простить? Я ведь должна хотеть убить его. Что со мной не так, если я хочу простить человека, который убил тех, кого я люблю, сильнее, чем хочу ненавидеть его?
Даймонд внимательно на меня посмотрел.
— А ты веришь в то, что у него был выбор? Что он мог не убивать их?
Если бы я не побывала в том месте, где оказался Оливер после смерти, я бы сказала — да, мог. Но человек, который может убить ребенка, не может быть добрым. Не подарит ему игрушечного коня. Молохай причинил мне такую боль лишь своими тенями, сила у него была безмерная, и с такой силой можно было бы сотворить ужас.