«Он не должен узнать,» — сказал тогда Гэвин.
Даймонд тяжело вздохнул.
— Даже тогда Смит подстраховался. Он поручил мне следить за вами. Я держался достаточно далеко, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы помочь, если понадобится… — он поморщился. — Он бы убил себя, прежде чем причинил тебе вред, Ари.
«Если я причиню тебе боль, я убью себя первым..»
Те самые слова о том, как Эзра грозился убить его. Он говорил… вполне буквально.
Я моргнула, стряхивая слезу. Пусть он этого и не заслуживал.
Слушать всю эту историю теперь, со свежей головой, из уст кого-то… кто не Гэвин, делало ее реальной. Я пыталась не верить, отказывалась принимать, но если это правда — многое становилось понятным. Хотя бы то, почему Джемма осмелилась оставить меня наедине с ним. Если я и правда была его женой, а все, что говорил Симеон, оказалось ложью…
Приходи, когда будешь готова, сказала она тогда. Делай то, что должна… чтобы найти себя.
Она ведь тоже имела в виду это буквально.
Я снова уткнулась лицом в ладони и потерла глаза, пытаясь унять гул в голове.
— Джемма расскажет Элиасу и остальным правду? — прошептала я.
— Смит просил ее не говорить, — ответил Даймонд, тяжело вздыхая, — хотя, думаю, Финну она все же расскажет. Симеон слишком долго управлял твоей жизнью. То, как ты откроешься им, должно быть твоим выбором. Она согласилась с этим.
Волна благодарности накрыла меня к ним обоим. К двум людям, которые знали меня лучше всех в мире.
— Это правда? — прошептала я, указывая на стол, на письмо. — Я хочу, чтобы ты поклялся, Даймонд, что это правда. Поклянись. Своей жизнью, жизнями всех, кого ты когда-либо любил.
Я чувствовала, как сила бьется где-то глубоко внутри. Я не могла дотянуться до нее, еще нет, в этом теле, все еще слабом, все еще заживающем. Но она была там.
— Потому что я клянусь, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы, — клянусь здесь и сейчас: следующему, кто солжет мне, понадобится защита всех двенадцати богов сразу.
— Это правда, Ари. Клянусь собственной душой, — его губы изогнулись в лукавой улыбке. — А ты же знаешь, я люблю себя слишком сильно, чтобы рисковать душой.
Я снова закрыла лицо ладонями, сосредоточилась на тяжести, удерживающей мои ноги на полу.
— Где он? — спросила я.
— Не знаю, — ответил Даймонд.
— Он вернется?
— Не может, — он сжал мое предплечье. — Ему нужно найти способ разорвать клятву. Пока он не сделает этого — ты не в безопасности.
Слезы наполнили глаза, смягчая жжение, но я быстро вытерла их рукавами своего слишком большого свитера и выпрямилась. Больше никаких слез. Я не могла себе их позволить. Мне нужно быть сильной для себя, для своего народа… даже для него.
— Ты не слаба, если плачешь из-за него, — тихо сказал Даймонд, отпуская мой рукав и беря мою ладонь. Видимо, война на лице выдавала меня с головой. — Боги знают, он пролил слез за тебя больше, чем можно вообразить за четыре века.
Мой затуманенный взгляд упал на письмо.
Четыреста лет.
Минимум, что я могла сделать, — прочесть его.
Даймонд обнял меня, не вставая со своего места, и крепко прижал.
— Хочешь, я останусь?
Я покачала головой, не отрывая взгляда от бумаги.
— Нет. Я должна прочесть его одна.
Он мягко сжал меня еще раз и повернулся к двери. Я слушала тяжелые шаги его сапог и…
— Даймонд? — выдохнула я поспешно.
Он обернулся, рука все еще была на дверной ручке.
Я сглотнула.
— Ты бы простил его? За все, что он сделал?
Его губы вытянулись в тонкую линию, потом изогнулись в знакомую, понимающую улыбку.
— Я уже простил, — Увидев мой нахмуренный взгляд, он пояснил: — Мои родители… потомки дяди Смита по материнской линии… были шпионами у Уинтерсонов. Они пытались внедриться в отряд Инсидионов и были раскрыты. Им удалось сбежать, но Молохай дал Смиту приказ найти их и убить. Мне было десять лет. Он позаботился, чтобы я не увидел самого… — он осекся, — этого. После того, как он убил их, он нашел для меня семью в Товике. Когда мне исполнилось восемнадцать, он купил мне трактир. С тех пор он присматривал за мной.
Грусть блеснула в теплых карих глазах друга.
— У него никогда не было семьи без тебя. А мои родители… он ведь знал их. Они были его друзьями.