— Н-нет… — выдохнула, сжавшись от ужаса.
Боги, я настолько отчаялась, что даже позволила себе колебаться, но еды почти не осталось. Хватит на неделю, может меньше. Придется пустить под нож последних двух куриц — Дейзи и Пенни, а я никогда… не убивала. За последние недели они стали плохо нестись, и я жила на бульоне из овощей, что мы запасли еще прошлым летом, а когда и их не станет…
Я сглотнула и оглядела маленький рынок в поисках другой лавки, где можно было бы найти хоть что-то по моим средствам.
Мама знала бы, что делать.
Три месяца минуло с того момента, как она оставила меня одну в северном Уорриче, толком не объяснившись. Три долгих месяца, и только сегодня я набралась сил, чтобы дойти до ближайшего города, не меньше чем в четырех часах пути. Я думала о ней с куда меньшей теплотой, чем должна была. Мысль о том, что она могла замерзнуть насмерть в глуши, не рвала мне душу. Сердцем я не тянулась к ней. Нет. Голод был сильнее. И виной сжимало живот — сейчас я жаждала лишь той еды и питья, которые она могла бы достать.
И все же клочья надежды, что мать вернется, хоть и изодранные временем и пустотой, тянули меня изо дня в день. Пусть лишь как подспорье выжить. Ее возвращение казалось маловероятным, она сама выбрала уйти, но я все равно надеялась, что она вернется в дом, что был ей так долго дорог. Даже если забота о дочери казалась недостаточной причиной.
Алое полотно хлопнуло на ветру у прилавка в нескольких шагах по каменистой дороге. Я застыла. Холодный пот выступил на затылке. Со сбитым дыханием я уперлась ногами в гравий, стараясь не пошатнуться. Опустила взгляд, ожидая увидеть себя сидящей в постели, неподвижной, словно скульптура.
Именно там я чаще всего видела красное.
Я слишком хорошо знала шок пробуждения в холодном поту, и всегда от одного и того же, кровавого, неизбежного кошмара. Но теперь я не спала. Я была жестоко бодрствующей и до костей промерзшей. Значит, даже наяву я не избавилась от кошмаров. Я моргнула раз, другой, проглотила крик, рвавшийся наружу — так же, как тогда. Но удержалась. Заставила слезы смыть пелену с глаз и размыть воспоминание. Так много красного…
Но как выкинуть из себя всеобъемлющие воспоминания, если заполнить пустоту больше нечем?
Полтора года назад я очнулась без памяти о первых семнадцати с половиной годах своей жизни. Я упала в подвале и ударилась головой, с тех пор чувствуя себя чистым листом пергамента, ожидающим чужой истории. К несчастью для меня, кровь была самым ярким пятном на этом листе. Тот повторяющийся кошмар был не просто сном, а одним из немногих воспоминаний, которые я носила против воли. Ужасом, который никогда не забуду, как бы ни старалась.
Каждый раз, когда он возвращался, я вновь ощущала тот саднящий горло вопль, который вырвался из меня, когда я обнаружила тела моего отца и пятилетнего брата — Филиппа и Оливера Голд2.
Я видела лишь последствия. Девять месяцев спустя после пробуждения без памяти я нашла их в родительской постели: глаза закрыты, словно спят, без единого намека на страх. Ни складки тревоги на лицах. Ни синяка на телах. Ни признака борьбы. Либо все произошло слишком быстро, и они умерли, так и не осознав, что случилось, либо кто-то нарочно положил их так, чтобы я нашла.
Порезы на их шеях были глубокие, ровные. Оставленные мне — жутко спокойные. Милосердная казнь.
А на их торсах сквозь рубахи проступила кровь от вырезанных крестов. Знаки? Или мишени? Что это — я не знала.
— Двигайся!
Чье-то тело, куда больше моего, ударилось в спину и вытолкнуло меня из воспоминаний в настоящее. Острые камни прорезали ткань штанов и кожу ладоней, когда я упала на четвереньки. Я слишком увязла в собственных мыслях, чтобы заметить напавшего, да и это не имело значения, его уже и след простыл, а у меня не было ни сил, ни умения защититься.
Я поднялась — не без еще пары грубых толчков и злых взглядов со стороны прохожих. Окинув взглядом рынок, я смирилась с решением возвращаться домой. Цены на табличках говорили сами за себя: не меньше трех-четырех монет. Ни один хозяин лавки не выглядел добрее того, что предлагал мне… иную оплату.
Если успею вернуться до темноты, значит, сегодня хотя бы не умру.
Я содрогнулась. Умереть сегодня или через пару недель — вот выбор, что оставили мне боги. Если бы только они снизошли и потратили свою магию на помощь голодным и никчемным.
Обратная дорога заняла у меня пять часов вместо четырех. Каждый шаг — раз в секунду, и я считала их. Сбивалась со счета и начинала заново. И снова. И снова. Этот монотонный отсчет стал мысленным дублером тяжелых шагов. Считать их было единственным отвлечением от грызущей боли в ступнях, икрах и бедрах. От волдырей, лопнувших на щиколотках. Все болело, и приходилось изо всех сил делать вид, что я не зря обрекла себя на эту пытку.