За последние дни, после множества моих настойчивых расспросов, которыми я гордилась, Джемма наконец рассказала о своих чувствах к Финну. О чувствах, которые росли уже больше десяти лет.
Ее родители умерли, когда она была еще ребенком, и она выросла в пещерах Уинтерсона, так же, как и он. Они дружили с детства, но Финн был на три года старше и, по сути, благородным человеком, так как отказался предпринимать что-либо, пока Джемме не исполнится восемнадцать.
Но потом она прошла Начало, и Симеон с Уинтерсонами назначил ее моим проводником и тайным эмиссаром14. С тех пор, как она была со мной в Уорриче, она плавно перемещалась из деревни в деревню в Авендреле и Вимаре, занимаясь различными разведывательными и наблюдательными заданиями для армии Элиаса. Отношения Джеммы и Финна все еще не складывались, но она хотела его. Она даже говорила, что, возможно, любит его, хотя между ними еще не было никакой физической близости. Я знала, что это лишь вопрос времени, и от мысли об их счастье мне самой становилось теплее.
— До Товика осталось два дня, — голос Джеммы вернул меня в реальность. Она и Финн склонились над картой. — Никогда там не была, но говорят, город больше Фрейберна. С чарами Симеона он должен быть в безопасности от теней Молохая.
— Маловероятно, что Молохай вообще знает о существовании Товика, — добавил Финн, заметив мое беспокойство. — Симеон знал, что делает, скрывая тебя все это время.
Джемма кивнула, бросив на меня виноватый взгляд — в нем читалось понимание того, какой ценой далась мне эта жизнь в тени.
— Но все равно стоит быть осторожными. Большинство в Нириде слышали пророчество Кристабель. Возможно, Молохай тоже. Любые подозрения о тебе могут быть опасны. Главное — не привлекать внимания, — Джемма вздохнула. — Поэтому и лошадей использовать нельзя, если только по крайней необходимости. Их сложно спрятать, да и следы остаются. Жаль, конечно, а то бы уже добрались до Бриннеи, и моя задница не горела бы огнем.
Финн тихо фыркнул, сложил карту и убрал ее в карман потертой коричневой куртки.
Я и не думала о лошадях. Видела их только на рисунках. Добавила их к списку вещей, которые хочу однажды увидеть, потрогать, может, даже оседлать, прежде чем отправиться в пещеры Уинтерсона. Представь только, как неловко будет, если я, их королева, не умею ездить верхом.
— Черт.
Мы все услышали голос Каза и повернули туда, куда он смотрел. Из-за камней доносился топот — уверенные, тяжелые шаги. Это был Гэвин, вернувшийся с охоты. Промокший до нитки, рубашка плотно обтягивала его широкие, могучие плечи и руки. При виде его у меня на миг перехватило дыхание — или перехватило бы, если бы не отвратительно завораживающее зрелище: через плечо он нес огромного мертвого зверя.
Благородного оленя. С рогами.
Он убил взрослого самца и тащил тушу на себе неизвестно, сколько часов и миль.
Я мысленно выругала себя за то, что мне это… понравилось.
Он поднял оленя над головой и с легкостью, будто тот ничего не весил, швырнул тушу на землю. Глухой, отвратительный шлепок прокатился эхом. Потом Гэвин посмотрел прямо на меня — только на меня — и сказал:
— Этого должно хватить тебе на несколько приемов пищи.
Он опустился на одно колено рядом с тушей и вынул из ножен длинный, опасно блестящий нож.
— О, черт! — зашипела Джемма. — Клянусь всеми сыновьями и дочерьми Суссеро, если ты сделаешь это прямо здесь и сейчас, я тебя убью и…
Гэвин с нечеловеческой точностью рассек брюхо оленя. Джемма и Эзра застонали в ужасе, когда он начал вынимать внутренности и отбрасывать их подальше, прочь от лагеря.
— Похоже, Суссеро сам с тобой разберется, если ты и его не убьешь, — Каз хмыкнул, подталкивая Джемму ближе к Гэвину.
Она закатила глаза и зажала рот ладонью, сдерживая тошноту. Вряд ли одному из двенадцати древних богов будет до него дело, даже если бы он смог добраться до кого-то из его, как говорили, многочисленных отпрысков.
Каз остался рядом со мной, и мы вместе наблюдали, как Гэвин потрошит, снимает шкуру и, наконец, подвешивает тушу на веревке к длинной острой глыбе, торчащей из скальной стены. Я смотрела, понимая, что должна бы уметь делать все это сама — добывать, разделывать, готовить мясо. Все же это зрелище было… жестоким, но в его движениях было что-то обыденное — рутинное, будто он сотни, может, тысячи раз делал это ради выживания.
Я следила, как кровь вытекает из туши, вспоминая, как Филипп когда-то говорил о необходимости «очистить» добычу. Думала, что при виде крови у меня перехватит дыхание, но нет. Это было другое. Да, мясо, кровь, смерть — все это было жестоко, но сейчас это значило выживание. Может, потому, что он был рядом, или просто потому, что я больше не была одна.