— Открой, мать твою, дверь, Ари!
Я отпрянула, ошарашенная.
— Впусти меня! — заорала она.
Внизу живота завязался тугой клубок ярости. Она думала, что сможет просто вернуться, будто ничего и не было? После… всего? Она вообще знала, что они мертвы? Я положила руку на ручку и замерла, дрожа от ледяного воздуха, что змейкой пробирался под дверь и жалил кожу, как тысяча игл.
— Черт возьми, Ари! Я заслужила каждую каплю твоего презрения и злобы за то, что оставила тебя, но сейчас холодно как в жопе у тролля, еда кончилась, ром тоже, и я, клянусь богами, не постесняюсь вышибить эту долбаную дверь киркой…
Я рванула дверь и уставилась в сердитое, решительное, до боли красивое лицо Джеммы Тремейн.
Глава 2
Ариэлла
За прошедший год Джемма изменилась. Ее кожа цвета красного дерева стала грубее от солнца, значит, она бывала на юге. Здесь, на севере, солнце редко показывалось, словно боялось высунуться, особенно с надвигающейся зимой.
Я помнила ее кудри цвета черного дерева, растрепанные ветром. Теперь они отросли и были собраны в свободный, небрежный пучок, из которого выбивались пряди, обрамляя высокие скулы и выразительные глаза цвета карамели. Она возвышалась надо мной на длинных ногах. Лицо ее, живое и внимательное, было испачкано грязью, а за спиной висел арбалет.
За несколько недель до смерти отца и Олли Джемма ушла от нас в поисках «нового жилья».
Она была неугомонной, дерзкой женщиной с острым язычком, но мои родители приняли ее в дом. Я провела с ней всего несколько месяцев, однако этого оказалось достаточно, чтобы привязаться к ней сильнее, чем к отцу или матери.
Джемме было двадцать два, на четыре года больше, чем мне. Она была единственной подругой, которую я когда-либо знала. Именно она показала мне, что самое яркое оружие женщины — ее язык. Помогала мне учить Оливера читать и писать, считать — все то, что мой мозг, как ни странно, помнил. Джемма рассказывала истории о нашем мире, и каждая из них казалась мифом, только потому что родители никогда не рассказывали мне о прошлом.
— Вот ты где! — сказала она и просунула ногу в проем, не давая мне захлопнуть дверь.
Я и не собиралась ее выгонять, но и впускать сразу тоже не хотела. Пусть заслужит. Я все еще пыталась осознать ее внезапное появление, когда она попыталась переступить через порог. К ее раздражению, я не сдвинулась с места.
— Ты, блядь, издеваешься, Ари? Я повторю еще раз. Впусти меня.
— Нет.
— Нет? — переспросила она с расширенными от удивления глазами.
— Нет, — повторила я, а Джемма подалась вперед, навалившись на дверь. — Я сказала «нет». Ты не войдешь.
— Ари…
— Чего ты хочешь? — резко спросила я.
Она что-то пробормотала себе под нос и с достаточной силой толкнула дверь, чтобы я потеряла равновесие. Протиснулась внутрь.
— Ну и гостеприимство, — бросила она и вытерла сапоги о голый пол. — Спасибо за теплый прием. «Чего ты хочешь?» — передразнила она меня, шагая к пыльному отцовскому шкафу с выпивкой. — Ты, я погляжу, не утонула в изобилии.
— То же самое можно сказать и о тебе.
Ее тело было гибким, сильным, выточенным, но усталость читалась в каждом движении. Под глазами залегли темные круги, спрятанные за привычной усмешкой. Она не мылась несколько дней, пахло от нее тоже соответственно.
— Не спорю, — признала она и открыла сундук, потом несколько шкафчиков. — Я не пила со времени остановки в Альберте, а это было два дня назад. Можешь представить, какая у меня жажда.
Я подняла свой наполовину пустой стакан воды и протянула ей, хотя знала, что воды она не хотела. Но она взяла, внимательно глядя на меня.
— Ты так и не сказала, зачем пришла.
— Ну…
— Или почему ушла, когда я нуждалась в тебе.
Прищурившись, она замерла со стаканом у губ.
— Если думаешь, что я ушла по собственной воле, значит, ты меня никогда не знала.
Чертова мать.
— Она тебя выгнала? — спросила я, чувствуя, как возмущение душит горло.
Джемма кивнула и тут же фыркнула.
— Сказала, что я стала слишком дерзкой. Когда она, кстати, съебалась?
— Три месяца назад.
— Три месяца?! — ахнула Джемма. — Боги.
Она подошла к раковине, налила себе воды из помпы, оперлась на столешницу и ждала продолжения.
— Я кое-что нашла, — начала я, не зная, стоит ли рассказывать о записке. — И спросила ее об этом.
— Правильно сделала. Надеюсь, ты устроила ей хорошую взбучку.
Когда она жила с нами, Джемма пыталась выковать во мне тот самый «острый язычок», которым сама владела в совершенстве, но непокорность и злость давались мне с трудом. Она говорила, что я слишком робкая. Опасно робкая. В свое оправдание я могла сказать лишь то, что у меня почти не было поводов или шансов тренироваться, ведь я все время сидела взаперти в этой глуши.