— Она не вернется, — сказала Джемма.
Сердце сжалось. Я знала это и сама, но услышать из ее уст было куда больнее.
— Я так и думала.
— Не похоже, что ты убита горем.
— Я злюсь, а не убита горем. Думаю, она ушла от меня по какой-то причине, — я скрестила руки на груди. — Зачем ты здесь? — машинально почесала локоть, лишь бы занять руки. — Почему именно сейчас?
— Ты вообще не должна была оставаться одна целых три, мать их, месяца! — прошипела Джемма. — Мне изначально дали приказ вернуться через две недели, сразу после твоего девятнадцатилетия, но сроки поменялись.
— Приказ? От кого?
— Элоуэн не должна была уходить, — ответила она, так и не пояснив. — Она должна была остаться с нами, но эта женщина всегда делает то, что ей вздумается.
— Она жива?
Джемма кивнула.
— Насколько я знаю.
Я тяжело выдохнула и опустилась на стул напротив Джеммы. Колени дрожали от облегчения. С матерью мы расстались далеко не в лучших отношениях, связь между нами всегда была слабой, и я, возможно, не долго горевала бы о ее смерти, но это еще не значило, что я ее желала.
— Мне нужно кое-что тебе показать, — сказала я.
Я развернула письмо, адресованное «С», и положила его перед ней. Джемма едва взглянула и тут же накрыла ладонью, смяв листок в кулаке.
— Ты знаешь, кто это? — спросила я, настаивая.
Она сделала глоток воды и отвела глаза от моего умоляющего взгляда.
С неприятным ощущением, будто в животе все свело в тугой комок, я выхватила у нее стакан, вынуждая встретиться со мной взглядом.
— Джемма, кому написано это письмо?
— Черт бы побрал Элоуэн за то, что оставила мне свою грязную работу, — со вздохом сказала она и наконец посмотрела прямо на меня, чуть склонив голову. В ее глазах было и любопытство, и жалость — и то, и другое меня бесило. Она кивнула на стакан, требуя вернуть его. — Ты никогда не задумывалась, почему Филипп так пил?
Мать никогда прямо не обвиняла меня в отцовском пьянстве. В этом не было нужды. Достаточно было видеть то печальное выражение, с которым он так часто смотрел на меня. Будто во мне было что-то, что его преследовало. И она ненавидела это. Ненавидела меня.
— Конечно, задумывалась, — ответила я тихо, возвращая ей стакан. Подозрение, что причина во мне, всегда жгло изнутри.
— Никогда не думала, почему не похожа на него?
Я опустила взгляд на свои слишком бледные руки. У отца и у брата была золотисто-смуглая кожа и светло-русые волосы. Я же всегда резко выделялась своей бледностью и странными серебристыми прядями.
— Я никогда не походила и на Элоуэн, — призналась я, хотя всегда завидовала ее роскошным каштановым волосам, высоким скулам и ореховым глазам. Я поднялась и подошла к столешнице, налила кипяток из чайника в глиняную кружку.
— Потому что ты похожа на своего отца, — тихо сказала Джемма, барабаня пальцами по дубовому столу. — На своего настоящего отца.
Я судорожно сглотнула, прижимая горячую кружку к ладоням, чтобы согреть пальцы, дрожащие от холода, который не имел ничего общего с воздухом в комнате.
— «С»? — едва слышно прошептала я.
— Симеон. Симеон Уитлок.
Я была уверена, что уже слышала это имя. Однажды или дважды отец — Филипп — и мать упоминали его, думая, что я не слушаю. Что-то о его желаниях, его приказах и о том, что «время еще не пришло».
— У матери был роман на стороне?
Джемма кивнула, виновато опустив глаза.
Я ожидала, что почувствую ярость, но внутри поднималась совсем иная тягучая тяжесть, словно где-то в глубине я всегда это подозревала. Филипп был для меня скорее далекой тенью, чем отцом. Мы так и не стали ближе, но я всегда ощущала себя прежде всего дочерью своих родителей и сестрой Оливера.
Но теперь я поняла, откуда была эта его отстраненность… Я, наверное, все время напоминала ему любовника моей матери.
— А как же Олли?
— Он их, — ответила Джемма. — Он был сыном Филиппа.
Холод сковал горло. По крайней мере, у нас с Олли была одна мать. Он был моим братом. За это я могла держаться.
Но мать была права, умереть в тот день должна была я.
Связь между мной и ними держалась на тончайшей ниточке — на том, что я была их ребенком. И эта ниточка все же существовала. До этого момента.
С этим открытием жалкая нить оборвалась. Я осознала себя той, кем была на самом деле, — бременем, вечным напоминанием о супружеской измене для Филиппа.