Местечко, видимо, было придержано для Артура, но у него начался внезапный приступ застенчивости, и он принялся откровенно ухаживать за юной леди в очках, извергавшей – не за столом будь сказано – устрашающие сентенции наподобие: «Человек – это комплекс ощущений!», «Познание осуществимо лишь посредством трансцендентальных эманаций подсознания!» и тому подобное. Артур переносил это с бесстрастием античного стоика, но не все присутствующие были на это способны. Они бросали на юную леди озабоченные взгляды, и я подумал, что пора бы поговорить о чем-нибудь, не столь метафизическом. О чем? Разумеется, о погоде!
– В детстве, – начал я, – мы с братьями очень любил пикники, но погода не всегда позволяла. И тогда мы придумали один остроумный выход: расстилали под столом коврик, садились вокруг и наслаждались, делая вид, как будто обедаем. И в чем состояло наслаждение, как вы думаете? Именно в неудобстве. Это было еще неудобнее, чем обед на природе.
– Это можно понять, – откликнулась Леди Мюриэл, – потому что для благовоспитанного ребенка нет ничего приятнее, чем нарушение правил. Он может полюбить даже греческую грамматику – если будет зубрить ее, стоя на голове. А пикники на ковре даже делают экономию, поскольку вашему повару не нужно будет ничего готовить. Вы будете сыты уже одними неудобствами. Только одно из них кажется мне чрезмерным.
– Дождь? – спросил я.
– Нет, – ответила она. – Живые существа, которые могут забраться в корзины с едой. Я, например, не переношу пауков. Но мой отец не сочувствует со мной. Ты что-то хочешь сказать? – обратилась она к нему, поскольку Граф, уловив, что речь идет о нем, насторожился…
– Ничего особенного, – ответил он приятным баритоном. – Просто у каждого свой пунктик.
– А вот вы не угадаете, какой пунктик у него, – залилась серебристым смехом Леди Мюриэл.
Я согласился, что, скорее всего, не угадаю.
– Отец не любит змей! – громким шепотом сообщила она. – У него даже чувство отвращения какое-то рациональное. Вообразите, что можно не любить таких милых, ласковых, обольстительных, нежных тварей!
– Не любить змей! – возопил я. – О, возможно ли это?
– Но он не любит! – воскликнула она с неподражаемой интонацией. – И ведь не боится, а все-таки не любит. Говорит, что они скользкие. Ну, разве это не поразительно?
О да! Я был поражен – и даже больше, чем она могла себе представить. Ее слова прозвучали странным эхом признания, услышанного мной от маленького лесного эльфа. И мне стоило известного усилия собраться и спросить как ни в чем не бывало:
– Ну что мы все о змеях да о змеях! Кстати, вы не желаете нам спеть что-нибудь, Леди Мюриэл? Я знаю, что вы обворожительно поете безо всякого аккомпанемента.
– Да, – ответила она. – Только боюсь, что эти песни слишком сентиментальны. Когда я их пою, все кругом рыдают. Вы к этому готовы?
Я не совсем понял, к чему следует быть готовым: к рыданиям других или к своим собственным, и ответил неопределенно:
– Весьма, весьма.
Леди Мюриэл была не из тех вокалисток, которые ссылаются на то, что они «не в голосе», и начинают петь не раньше, чем получат письменное прошение, сопровождаемое тремя или четырьмя устными мольбами. Она запела:
Три Барсука на валуне,
Как будто на престоле,
У моря сидя при луне,
Ужасный вздор мололи.
А их в норе у мшистых скал,
Старик отец всё ждал и ждал.
К замшелым шхерам занесло
Трех Шпрот из дальней дали
Они, вздыхая тяжело,
У берега сновали,
Вперяясь взором в толщу вод,
А что искали – кто поймет?
Их мать тревожится: а вдруг
Они попались в сети?
И вторит ей отец Барсук:
– Куда ж вы делись, дети?
Отдам – вернитесь лишь домой –
Вам все игрушки до одной.
– Меня и слушать не хотят! –
Посетовала Шпрота.
Барсук: – Моих строптивых чад
Домой не тянет что-то.
И, изнывая от тоски,
Страдали вместе старики.
Здесь Бруно вдруг прервал ее и сказал:
– А Шпроты исполнили арию Гурмана: они, бедные, изголодались. Это поется в другой тональности.
И запел:
В какое бы общество я ни пришел,
Пускай там от кушаний ломится стол,
Я не привередливое существо
Мне яства простые милее всего.
О, как я люблю положить на язык
Плумбировый пудинг и джем «Феерик»!
А если я буду в чужой стороне,
Поклясться могу: не захочется мне
Каких-нибудь там экзотических блюд,
А лучше к обеду пускай подадут
Те яства, к которым я с детства привык: