Да, это в самом деле было замечательно – смотреть на вещи с такой стороны. Даже носильщик с багажом, из которого можно было сложить Монблан, выглядел очень натуралистично. Его сопровождала сердитая мамаша с красным лицом. Она кричала, обращаясь к двум орущим херувимчикам, затурканного вида гувернантке и еще кому-то, незримому за свертками:
– Джон! Не отставай!
– Зрелище, скажу я вам! – заметил наш старец. – А вы обратили внимание, какой у этой гувернантки затурканный вид? Это нечто!
– Вы напали на настоящую жилу, – сказал я. – Для большинства из нас Жизнь и ее радости – как выработанная шахта.
– Выработанная! – воскликнул Граф. – Только не для творческого человека. Если хотите знать, по-настоящему это – сыгранная увертюра, а весь спектакль еще впереди. Вы идете в театр, платите свои десять шиллингов – и что вам показывают за эти деньги? Какой-нибудь дуэт пастушка и пастушки? Два циклопических пугала с противоестественными завываниями рвут страсти в клочья, изображая аркадскую идиллию. Но если вы сели в вагон третьего класса и увидели то же самое – вот тогда вы поймете слова Шекспира о театре, который держит зеркало перед природой!
– Скорей его же слова о мире-театре, – сказал я.
– Пожалуй, – вздохнул старик. – И в этом театре очень редко вызывают на бис. И никаких букетов под занавес. Эта драма состоит из двух актов: в первом мы делаем глупости, во втором – сожалеем о них.
– И удовольствие от этих актов, – подхватил я в тон ему, – называется жизненной силой. Правда, не в этом новомодном смысле, я думаю? Как, знаете, какая-нибудь философическая леди рассуждает о «жизненном порыве»?
– Никоим образом! – ответил Граф. – Я бы говорил скорее о жизненной силе интеллекта. О концентрации мысли, внимания. Вот что, по крайней мере, наполовину сокращает наше наслаждение жизнью – неумение сконцентрировать мысль. Возьмите всё, что вы любите – пусть даже самое обычное, неважно. Хотя бы чтение какого-нибудь тривиального романа. Вы лихорадочно листаете страницы, пропускаете описания природы и тому подобное, всякие мелочи – словом, как говорит философ, жертвуете красивым ради интересного. Следуя этому методу, вы можете очень скоро дойти до конца, но в каком состоянии вы до него дойдете? Скорее всего, с чувством усталости и досады. А вы попробуйте сосредоточиться на длинном описании, оторваться от него на час, переключиться на что-нибудь другое, чтобы потом вернуться к нему, как изголодавшийся человек садится за роскошный стол. И тогда, прочитав книгу, вы вернетесь к повседневности, как обновленный великан.
– Да, – согласился я. – Конечно, если книга стоит затраченных усилий. А если нет?
– Если нет, – сказал Граф – ничего страшного. Я предусмотрел и эту ситуацию. В первом случае – когда вы пропускаете неинтересные места – вы получаете удовольствие от интересных. Во втором случае – ничего не пропуская – вы страниц через двенадцать определяете, что книгу читать не стоит, и получаете удовольствие от своей проницательности. Вы спокойно закрываете плохую книгу и берете хорошую. Но у меня есть теория и получше. Однако боюсь, что я истощил ваше терпение. Вы не считаете меня слишком многословным стариком?
– Что вы! – совершенно искренне воскликнул я.
Мне действительно хотелось послушать его.
– Я думаю, что надо учиться сокращать удовольствие и растягивать неудовольствие.
– А почему не наоборот? – удивился я.
– Искусственно удлиняя неудовольствие и приучая себя к нему, вы добиваетесь того, что когда вам неприятно по-настоящему, неудовольствие длится в течение своего обычного срока, но он кажется мгновением.
– С неудовольствием всё понятно, – сказал я. – А что вы скажете насчет удовольствия? Почему его следует сокращать?
– Элементарно, сэр! Обычно зрители наслаждаются оперой три с половиной часа. Допустим, вам и получаса окажется много. Вы укладываетесь в полчаса, и в то время как заурядный зритель получает удовольствие от одной оперы, вы успеете насладиться – и даже пресытиться – семью!
– Семью?! – изумился я. – Но как это возможно? Ведь оркестр в это время будет исполнять одну оперу.
Старик загадочно улыбнулся:
– Оркестр – может быть. Но для одного инструмента это доступно.
– Да?! – воскликнул я. – Для какого же?