Не дожидаясь ответа, он проделал то, что обещал, и таким образом ушел со сцены. Я почувствовал легкое разочарование: концепция Бруно оказалась ультрасовременной, то есть тривиальной.
– Неужели он больше ничего не скажет? – спросил я у Сильви.
– Думаю, нет, – ответила она. – Бруно всегда танцует, когда ему нечего сказать.
В это время лягушки пришли в себя и стали спрашивать, какой фрагмент им будет показан следующим.
– Узнаете в свое время, – ответила Сильви.
«Свое время» настало тут же, поскольку Бруно появился опять.
– МАКБЕТ! – объявила Сильви.
Ошибиться было невозможно, ибо преступный король явился в шотландской юбке.
Он уставился дурными глазами в пространство, как будто увидел там что-то невероятное (лягушки воззрились в том же направлении такими же глазами, но, судя по всему, ничего особенного не обнаружили.
Тогда Макбет закрыл лицо руками и спросил ужасным голосом:
– Чево ты ищешь тут, кровавый призрак?
Лягушки с визгом брызнули врассыпную. Макбет презрительно посмотрел на них и сказал:
– У, ведьмы!
Потом он с достоинством развернулся и покинул сцену.
Сильви не без труда вернула зрителей на места. Вскоре Бруно опять возник на подмостках – на сей раз во французских штанах.
– РОМЕО! – сказала Сильви.
Ромео выставил руку и торжественно провозгласил:
– Все жабы против жаборонков – прелесть! – и галантно раскланялся.
Вообще-то реплика была не из роли Ромео и даже не совсем из «Ромео и Джульетты», но она вызвала восторг – как у лягушек, так и у Сильви. Насладившись овацией, Бруно удалился и вернулся уже с длинной белой бородой.
– ШЕЙЛОК! – объявила Сильви, но тут же поправилась: – Извините, КОРОЛЬ ЛИР. Я не заметила короны.
«Корону», между прочим, изображал венок из одуванчиков.
– Да, – гордо подтвердил Бруно. – Я король. И мой каждый дюйм – король!
Он сделал паузу и посмотрел на присутствующих так свирепо, что никому бы не пришло в голову усомниться в справедливости его слов.
И здесь, при всем уважении к Бруно, приходится сказать, что герои великих трагедий были представлены более чем странно – Шекспир и не помышлял, что их роли можно свести к отдельным репликам – пусть даже самым знаменитым. Кроме того, я думаю, что хотя Лир чуть-чуть помешался, но не настолько, чтобы отрицать связь логики с королевским достоинством. Между тем, король Лир не привел никаких здравых аргументов в пользу своего августейшества, так что приходилось верить ему на слово. Впрочем, я не совсем помню, как это было в первоисточнике.
Тут Сильви шепотом сообщила мне, что Шекспировское ревю окончено («Обычно, он не берет больше трех-четырех пьес»). Но Бруно не мог уйти просто так: он сделал несколько умопомрачительных кульбитов – впрочем, актеры шекспировских времен делали нечто подобное – и удалился под аплодисменты лягушек. Зрители еще вызывали его на бис, но Бруно был непоколебим. Он не вышел, пока не пришло время для обещанной истории.
Бруно появился в своем собственном облике – и безо всяких умопомрачительных кульбитов и зажигательных жиг, из чего я сделал заключение, что ему самому всё это не свойственно. По его мнению, скакать и прыгать должны были только Гамлеты и старые короли Лиры, но только не он. Однако было заметно, что без грима и костюма он чувствует себя не так уверенно, как хотелось бы.
Он произнес интригующим полушепотом:
– Вообразите себе Мышь… – и оглядел аудиторию, как бы ища, кому рассказать всё остальное.
Между прочим, освещение на сцене мерцало, потому что сбоку росла огромная наперстянка, и ветер ее раскачивал. Это сбивало Бруно. Чтобы остановить это мельтешение, он с ловкостью белки забрался на самый верх стебля, где соцветия были собраны гуще всего, и на этой высоте он избавился от застенчивости и очень бойко начал свой рассказ.
– Вообразите себе Мышь, а также Крокодила, Человека, Льва и Кота.
Признаться, я немного растерялся. Мне еще не доводилось слышать ни басен, ни сказок с таким множеством действующих лиц. Даже у Сильви перехватило дыханье. Столь затянувшееся начало утомило нескольких лягушек, и они попрыгали в канаву. Но Бруно не придал этому особого значения и продолжал:
– Мышь однажды нашла сапог, забежала туда, а потом подумала, что это мышеловка особой конструкции. (Я вспомнил Профессора и кивнул понимающе.) И когда она об этом подумала, она остановилась и застряла там надолго.
– А почему она застряла там надолго? – спросила Сильви, как будто продолжала играть роль Хора – на сей раз греческого – и должна была задавать наводящие вопросы.