Сделано все это было стремительно, молча, без вскриков, и Перес, видя, что она набирает номер, пришел в чувство.
— Куда ты звонишь? — заорал он по-испански.
— В полицию.
— Нет. О, нет. Не надо!
Прикрыв ладонью трубку, Сильвия сказала:
— Там уже ответили, не смей ко мне приближаться, сволочь.
— Не надо в полицию! — зашептал он.
— Ага, а ты меня возьмешь и убьешь.
— Никто тебя убивать не собирается. Послушай, я пальцем тебя не трону. Ты же такая замечательная, просто, как цветок. Понимаешь, когда я просыпаюсь от того, что кто-то рядом кричит, я просто сам не свой. Собой не владею. Да ты посмотри на меня. Я ведь мухи не обижу.
— Сейчас вот с сержантом поговорю, — пригрозила Сильвия, внезапно осознав, что ей надо делать.
— Нет, Сильвия, милая моя, нет, не надо! — Он упал перед ней на колени, протягивая к ней руки в умоляющем жесте. — Да пойми же ты. Я ведь тут по серьезному делу. Переговоры у меня важные. А если скандал, — для меня все кончено, и от семьи моей ничего не останется. А у меня жена. И пятеро детей…
— У всех вас, сволочей, жены, дети, — холодно ответила Сильвия. — Почему-то вам это не мешает.
— Но я же ничего от тебя не прошу, Сильвия. Только немножко снисхождения. Только чтобы ты меня поняла. Неужели трудно?
Кровь из раны на голове сочилась на ее халатик, и ей вдруг стало страшно, что от потери крови она упадет в обморок, не успев довести свой план до конца. Она провела рукой по лицу — вся ладонь оказалась в крови.
— А с этим как быть, скажите, пожалуйста, сеньор Перес.
— Я тебе за это заплачу, Сильвия.
— Как это?
— Денег дам. Много денег. И ты про все это забудешь. Еще добром меня вспомнишь. Деньги лучше всех лекарств, любую болезнь вылечат.
— Не любую, сеньор Перес, — осадила его Сильвия.
— Ну хорошо. Тысяча долларов, идет?
Она так и расхохоталась ему в лицо. Трубку она опустила, но держала палец на диске — позвоню, как только сочту нужным.
— Да любая газета мне пять тысяч выложит, если я им про это расскажу, плюс еще картинки — девушка, залитая кровью, и прочее. — Она разодрала на себе перепачканный кровью халатик. — А вот так даже живописнее получится.
И тут Перес как-то успокоился. Осознал ситуацию. Такое ему было понятно, и он спросил только:
— Ну хорошо. Говори, сколько тебе?
— Десять тысяч.
— С ума сошла!
— И торговаться не о чем, — отрезала Сильвия, — Причем решай побыстрее. Кровь надо остановить, а то еще с моим трупом возиться тебе придется. Уж тогда не выпутаешься.
— Господи Боже, да подавись ты этими тысячами. Сейчас выпишу чек, давай кровь останавливай.
— На какой банк?
— На мой, конечно, на Бразильский национальный.
— А что, у тебя счета в Нью-Йорке нет разве?
— Есть. В Городском национальном.
— Вот туда и выписывай. И до утра останешься здесь, а утром туда вместе пойдем. Можешь в Рио телеграмму послать, если тут тебе денег не хватит.
— Да не могу же я так!
Сильвия сняла трубку.
— Хорошо. Сделаю.
Потом он оделся, Сильвия пошла в ванную смыть кровь и наложила пластырь. Боли она всегда боялась, но знала, что, как и в минуты опасности, рассчитывать ей надо только на себя.
Утром они с Пересом отправились в банк, где их договоренность была выполнена.
Глава VI
Официант унес тарелку, к которой я и не притронулся.
— Вы же ничего не ели, — заметила миссис Филлипс, разглядывая меня своим отстраненным, холодным взглядом, пока я что-то бормотал об отсутствии аппетита. — Любовь… да, мистер Маклин, любовь непостижима, вы не думаете?
— Мне судить сложно, я ее не знал.
— Совсем?
— Кажется, у Марка Твена сказано, что христианство замечательная религия, если держаться от нее в стороне. Вот для меня и любовь то же самое, миссис Филлипс. Понимаю, она, вероятно, самое ценное, что создано цивилизацией, но только понимаю — абстрактно.
— Ну, мне вы можете не объяснять.
— А когда смотришь со стороны, видишь, сколько тут еще и пошлости, грязи, гадости, уж лучше и не распространяться на такие темы.
— Стало быть, любви вы не знали, мистер Маклин?
— Нет.