— Нет, не знал. Значит, ты в порядке, независим и все такое?
— Да, — прошепелявил он и посмотрел на меня не слишком дружелюбно.
Никому не принадлежу, ты ведь это имел в виду. Стихи мои признаны очень авторитетными и мужественными. Милый Джек Скуайр, глупый старый пердун. Вот, полюбуйся и восхитись.
На нем было что-то вроде охотничьей куртки, надетой поверх кремовой шелковой рубашки с красиво повязанным красным шейным платком, и зеленые фланелевые брюки. Он вынул тоненькую книжку из большого бокового кармана. Валентин Ригли. Издательство Фабер и Ко., солидно. Заглавие: “Пир на золе”.
— Это ведь не для…
— Нет, не для. Ничего общего с “Золушкой”. Читай, восхищайся, вникай.
— Да, далеко ты ушел от дрозда в сердце Илинга.
— Ах, это.
Юноша стал петь “Если б я была единственною в мире”, двое других юношей стали шуметь, мешая ему.
— А что она делает?
— Она… так, болтается.
— Ты надолго в Лондоне, — спросил Вэл. — Ты, вообще, собираешься вернуться домой?
— Ну, — ответил я, — должен признаться, я и сам удивляюсь, почему я в Париже. Но если бы я жил в Лондоне, я тоже удивлялся бы, почему я здесь.
— Тут говорят на твоем родном языке, милый, на языке твоей матери.
Язык матери. В устах Вэла эти слова приобретали забавный и сугубо физический смысл. Мать, непристойно высовывающая язык.
— Язык моего отца, — поправил я. — Моя мать была француженкой.
Упоминание матери напомнило мне, как я плакал из-за измены Вэла, а потом поехал вечерним поездом в Баттл.
— Я полагаю, ты не намекаешь на…
— Я ни на что не намекаю. Я уж точно не имею в виду сожительство, если ты это хотел сказать. Я стал своего рода дон-жуаном, знаешь ли, живу, с кем захочу, как говаривал милый ужасный старик Рэдди Киплинг. О-о, погляди-ка, он все-таки отважился на это. Никогда бы не подумал.
Я сперва не поверил своим глазам. В клуб вкатился до смешного юный архиепископ в полном облачении, с рукой в кольцах насмешливо выставленной для лобзания, с настоящим епископским посохом. Пианист заиграл “Белее белых стен”. Члены клуба восхищались, отпускали скабрезности по его адресу, но ничуть не были удивлены. Они дружно преклоняли колена и лобызали руку. Дивная материя. Наверное, стоит безумных денег. О-о, выслушай мою исповедь. Как нам обращаться к вам?
— Автоцефальный, — объяснил Вэл. — Нет, цефальный, а не сифилисный. Ты же слышал про автокефальные церкви, наверняка слышал. Всякий может создать свою собственную, понятное дело. Вследствие нашего разрыва с Римом или чего-то такого.
Он произнес “Рим” грассируя и в нос. Глядя на этого юного шутовского прелата с посохом в одной руке и бутылкой пива в другой, я сказал, что никогда не предполагал, что мир столь полон неожиданностями.
— О, это так, милый. И не думай, что он безбожник, нет, он верующий. Беда в том, что всякий верующий жаждет этого убранства, не шутовского, о нет, настоящего, мечтает создать свою собственную церковь и быть ее главой и хвостом, и чтоб никого посредине. Говорят, что в Уитби собирается конференция автокефальных церквей.
— Мне нужно кое-что послать тебе, — угрюмо произнес я. — Переписанную заново часть книги Бытия моего авторства. Его светлости должно понравиться.
— Если это насмешка, — строго заметил Вэл, — ему не понравится. Он весьма благочестив. Он мечтает о том, чтобы обратить всех присутствующих тут негодных мальчишек в то, что он называет истинной верой, и наставить их на путь истинный. Смеяться над Богом нельзя. Как человек вознесся, так он и падет.
Архиепископ поднял бутылку пива, словно трубу, и стал пить прямо из горлышка; стакан был бы неуместен, как чисто светский атрибут.
Пианист, закурив очередную сигарету, заиграл “Слушайте меня”. Мы не можем танцевать под это, Сирил, играй снова “Феликса”.
Вошел человек в шотландском наряде и с ним три пьяных матроса. О Господи, матросы. Все они были из Ливерпуля, и вид священника в полном облачении, пьющего пиво из горлышка, их сильно озадачил. Один из них, устыдившись, попытался уйти; другой сказал, что это гребаный стыд, он отделает этого мерзавца. Архиепископ, почуяв приближение серьезной драки, угрожающе поднял посох. Допив бутылку, он поднял два пальца, благословляя публику, и вышел. Гребаный стыд. Это не маскарад, Керли, он настоящий, нет такого закона, что запрещал бы ему пропустить бутылочку. Трое матросов, пытаясь собраться с мыслями, оглядывались по сторонам и заметили меня во фраке и белом галстуке-бабочке. Пижон х. ев, вырядился как лорд.