— О, перестаньте, — заметил Филипп. — Люди всюду почти одинаковы. В том числе, и в Индии, — осторожно добавил он.
— Да, и в Индии, потому я и уехал оттуда. Чего вы ищете в этой жизни, мистер Туми?
Очень смелый вопрос.
— Удовольствия. Пытаюсь запечатлеть в словах различные феномены человеческого общества.
— Очень любопытно. Вы полагаете, что их можно запечатлеть словами?
— Можно, необходимо лишь найти верные слова.
— Верите ли вы в жизнь после смерти, мистер Туми, или подобно вашему соотечественнику принцу Гамлету сомневаетесь в ней, ибо оттуда никто не возвращался?
— Я — не датчанин, — ответил я, — но поскольку Гамлет — датчанин лишь номинально, я это признаю, хотя это и не имеет значения. О, я был воспитан в вере в загробную жизнь, но теперь я уже не вполне верю.
— Вы полагаете, что личности умерших не переживают смерти телесной оболочки и не могут быть возвращены в этот мир живых с помощью явного колдовства?
При этих словах раздался визг тормозов внезапно подъехавшей машины, а вслед за ним затихающий звук выключенного двигателя.
— Не может быть, — сказал Филипп.
Но тут же появился мальчик в дхоти с шестью бутылками содовой, которые он держал в руках и подмышками. Махалингам грубо выхватил у него одну из бутылок, откупорил ее о спинку стула, затем с презрительным видом плеснул содовой в мой стакан, как будто помочился туда, и снова заорал на сына, когда пузырящаяся жидкость перелилась через край. Я почувствовал, что пора убираться отсюда. Можно симулировать сердечный приступ, но тогда страшная вина за это обрушится на голову сына Махалингама. Этот сын снова впустил в комнату на пять секунд гомон женских голосов, а затем оказался у обеденного стола с миской шафранного риса; вид у него был мучительный, умоляющий, он жалко усмехался в страхе, что на него обрушатся новые кары в случае, если рис остыл.
— Мы продолжим нашу интересную беседу за столом, — сказал Махалингам.
Всегда легче есть, когда знаешь названия блюд, а еще лучше знать из чего они приготовлены. В трапезе же Махалингама не было никакой системы, доступной пониманию западного сознания. Начиная с закуски, выглядевшей как пирожки с мясом в темном соусе, но оказавшейся, к моему огорчению, приторно сладкими пирожными в меду. Банкет западного типа, как мне кажется, повторяет историю земли: от первичного бульона к морским гадам, затем к земным тварям и летающей дичи, а в конце — к произведениям человеческой культуры: сыру и искусной выпечке. Ужин у Махалингама был полон грубых сюрпризов. К счастью, он не называл имена блюд, а мог бы говорить примерно такое: “Этот карри, что вы сейчас вкушаете, мистер Туми, вы, наверное, думаете, что это приготовлено из летучих мышей, ага, а не из сверчков; и вы почти угадали, из сверчков мы уже ели, а это из летучих лисиц, тщательно приготовленных, чтобы сохранить живущих в их теле питательных паразитов.”
Когда мы с Филиппом съели по ложке цветного риса, несчастный мальчишка уже был тут как тут с добавкой, дабы пытка наша продолжалась бесконечно. Мы буквально исходили потом, и хотя потерю жидкости можно было восполнить разбавленным медовым бренди, потерю соли восполнить было нечем, ибо все блюда были без соли и на столе солонки тоже не было.
— Смерти в смысле полного исчезновения нет, — заявил Махалингам. — Разве мы не едим мертвых? Они становятся частью нас самих и таким образом продолжают жить. Души умерших переселяются в другие жизненные формы, и моя бедная мать, умершая в Мадрасе от третичной лихорадки, возможно, живет в этом летающем жуке или давно съедена своим сыном в виде говядины, баранины или свинины.
— Вы принимаете идею переселения душ, — заметил я, — но вы не исповедуете индуизм или какую-либо еще, э-э, известную религию? — Избыток медового бренди начинал сказываться.
— Я есмь тот, кто я есмь, мистер Туми, — ответил, подобно Богу, он. — Я тщательно изучал разные таинства. Я заимствую из всех религий то, что нахожу нужным, но я вам скажу, что в основе всякой религии лежит тайна по природе своей недоступная пониманию обычных людей. Есть святая святых, которую даже люди исключительного ума могут постигнуть только путем длительного поиска, занимающего всю жизнь. Можете называть мою веру личной и электрической.
— Вы, наверное, хотели сказать — эклектической?
— Я хотел сказать то, что сказал, — громким голосом ответил он. — Если вы — англичанин, это не значит, что вы монопольно владеете языком.
— Я приношу вам свои извинения. Я сперва не понял. Но теперь мне понятно. Я думал, что вы хотели сказать “эклектической”, от греческого слова “eklegein”, означающего “выбирать, отбирать”. Что вы выбираете из восточных или, возможно, даже всех мировых религий, те элементы, которые вам более всего по вкусу. Я приношу вам искренние извинения.