— Приближается время муссона, неудивительно. Нижнему городу тяжко приходится, когда начинаются дожди. Река выходит из берегов, жителям проходится перетаскивать пожитки на крыши. Крокодилы так и кишат. В позапрошлом году крокодил откусил одному старику китайцу руку по самый локоть. Змеи спасаются на деревьях. В прошлом году было еще терпимо. Может быть, и в этот раз пронесет. Хорошо хоть, что мы живем на холме.
Он поглядел на меня по-новому, как и полагалось после нашего взаимного признания, о котором мы, благодаря Махалингаму, временно забыли.
— Так вы сегодня уезжаете?
— Да, в полдень поездом до Куала-Лумпура. А оттуда в Малакку.
— Надолго, как полагаете?
— Ну, скажем так. Я ведь роман писал с конца, так тоже можно. Мне нужно написать пару глав о том, как Раффлз расстроен обмелением Малаккской гавани из-за ее заиливания и общим упадком города. Мне нужно найти несколько Малаккских фраз по-португальски. Нужно почувствовать место. Неделя, не больше.
— Следите за погодой. Во время дождей иногда затопляет железные дороги. — Он выплюнул зернышки помело. — Должен признаться вам, я испытал большое облегчение. По поводу мальчика Махалингама.
— Я понимаю, что вас беспокоило, — ответил я. — Махалингам мог бы оказаться весьма скверным клиентом. Скверным на восточный манер.
— Наемного убийцу можно нанять за пять долларов. Orang kapak kechil, человек с малайским топориком. Они укокошат всякого без лишних вопросов. Без свидетелей. Хотя ему и нанимать никого не надо, это может сделать его старший сын-зомби. Я практически уверен, черт побери, что он чем-то его постоянно опаивает. Старик-горец и пожиратели гашиша. Ассасины, гашишины. Речевые центры выключены, а моторика расторможена, скорость невероятная. А может быть и какой-то иной наркотик. Никогда нам не докопаться до сути этого проклятого востока.
Пришел Юсуф, сообщить: “Telefon, tuan”.
— Легок на помине, сейчас начнет расплываться в благодарности, исходить слюной так, что обслюнявит мне ухо даже по телефону.
Он вышел. Когда я докурил свою первую за день сигарету, он вернулся, гримасничая.
— Он хочет закатить для меня пир. Он собирается усыпать всю больницу цветами. Он сказал, что целует мою фотографию. Не хотелось бы мне, чтоб вы уехали, Кен. Мои враги — его враги, сказал он и спросил, от кого я желаю избавиться в первую очередь.
— От окружного начальника.
— О, перестаньте. Я его боюсь, черт побери. Я попытался уклониться от приглашения на пир, но он сказал, что это не по-дружески — отказываться от выражения благодарности или что-то в этом роде.
— Я не поеду.
— Он знает, что вы уезжаете, я ему сказал. Он предложил отвести вас на станцию на наемном “даймлере” с полицейским оркестром. И с цветами, цветами, цветами.
— Вы шутите.
— Он считает, что ваше благотворное присутствие помогло в той же мере, что и мои ученые навыки. О, он остынет к полудню, будьте уверены. Наверное, мне стоит одолжить ему одну из ваших книг и сказать, что вы его проэкзаменуете по ней, когда вернетесь. Это его может немного утихомирить. Разумеется, вам надо ехать. Я могу отложить пир на неделю. Я это в шутку сказал.
Без двадцати двенадцать Филипп отлучился из больницы, чтобы отвезти меня на станцию. Никакого “даймлера” с цветами Махалингам не прислал. Когда прибыл поезд, следовавший в Куала-Лумпур, мы с Филиппом поняли, что никаких прощальных жестов подходящих нашим отношениям нет. Ни рукопожатий, ни итальянских объятий в стиле Доменико Кампанати. Обычный дружеский обмен банальностями. Не перетруждайтесь, не берите в голову, приятного путешествия, я скоро вернусь. Мы помахали друг другу, когда поезд тронулся. Небеса над джуглями бурлили и корчились. В вагоне пахло джунглями при полном безветрии. Я долго звонил, прежде чем появился проводник-китаец в белой униформе. Я заказал виски с водой. Вышедший ранее пассажир забыл в купе вчерашний номер “Стрейтс Таймс”. Колонка бриджа Филиппа ле Беля. Кто это? Отец Чан, Чанг. Козырнул и проиграл. Можно ему позвонить и передать привет прибывающему Карло Кампанати. Но это успеется. В газете была любопытная история, случившаяся в деревне Негри Сембилан. Малаец Мохамед Нур влюбился в некую Амину бинте Лот. Она отвергла его ради другого, Хаджи Редзвана. Мохамед Нур решил отомстить ей с помощью местного паванга, колдуна. Тот решил использовать приворотные чары. Мохамед Нур изобразил на бумаге грубое подобие лица девушки. Его повесили на бельевой веревке и стали перед ним творить заклинания, бить в барабаны, курить под ним дым ядовитых трав. Девушка заболела, стала чахнуть. Хаджи Редзван обнаружил колдовство, но несмотря на милость, снизошедшую на него во время паломничества в Мекку (что явствовало из его имени, как заметил репортер), мусульманские заклинания оказались бессильными против языческих чар. Тем не менее, он вмешался на восьмую ночь ворожбы, завладел портретом и геройски принял чары на себя. Девушка выздоровела, но теперь он стал чахнуть. Его дядя обратился в полицию. Против колдуна закон бессилен, да и отвергнутому возлюбленному он ничем помочь не может, поскольку прозаические светские законы не признают попытки убийства посредством колдовства. Когда вмешались мусульманские власти, огромное число свидетелей под присягой заявило, что обвиняемый не является колдуном, а девушка страдала обычной бледной немочью, которую лечат пилюлями железа и куриным бульоном. Все окончилось благополучно: выздоровевший хаджи женился на своей любимой и живет в ее деревне Негри Сембилан, уважая ее традиционные законы матриархата или adat perpatuan, и учит Корану в местной школе. Я бы, пожалуй, использовал эту историю. Перепишу ее, украшу литературными деталями, когда вернусь к Филиппу. Нужны же деньги на карманные расходы.