— Лицо?
— Хотите пойти и взглянуть? — последние слова он произнес с типично китайской интонацией. Это не звучало как вопрос.
— Я должен. — Но я не хотел идти. Мне хотелось, чтобы Филипп сам пришел сюда, всклокоченный и зевающий, как будто воспрявший после долго сна, чувствующий себя намного лучше; а вот и записка от Махалингама с признанием в собственной нерадивости, как вам Малакка, Кен?
Филипп лежал в отдельной палате, где горел верхний свет. На нем была простая серая пижама, он был накрыт простыней, руки поверх простыни бессильно лежали в области паха. Во рту и него была закреплена канюля, соединенная резиновой трубкой с перевернутой бутылкой прозрачной жидкости, прикрепленной зажимами к изголовью кровати.
— Видите?
— О Боже мой. — На лице застыла удивленная сардоническая улыбка, похожая на собачий оскал или на выражение лица, когда съешь вяжущего сардинского корня; то, что историки искусства называют архаической улыбкой, когда улыбается только рот, а глаза закачены вверх. Глаза были широко раскрыты, но глядели в пустоту.
— Филипп, — позвал я. — Фил, это я, Кен, я вернулся. — Молчание.
— Пульс очень редкий, но ровный, — сказал доктор Лим. — Температура в основном понижена. Дыхание ровное, но поверхностное.
Вошла медсестра китаянка, грустно улыбнулась мне, затем обменялась с доктором Лимом несколькими короткими фразами по-китайски.
— Как вы думаете, что с ним? — спросил я доктора Лима.
— Он не находится при смерти, если вы это имели в виду. Это просто очень глубокий сон, но лицо производит жуткое впечатление. Медсестры малайки боятся к нему подходить. Если попробовать придать лицу несколько иное выражение…
— Более подходящее болезни, — с горечью окончил я начатую им фразу.
— Да, пожалуй так. Но лицо не меняется. Ах, — он потянул носом воздух, — опять понос.
Он снова по-китайски обратился к медсестре, несомненно попросив ее сменить пеленки, как будто Филипп был младенцем, как Джон или Энн.
— Его не оставляют одного? — спросил я.
— Нет, нет, при нем всегда кто-то есть. Я сплю в кабинете. Пойдемте туда. Бессмысленно просто стоять у его постели.
— А вдруг он услышит мой голос и отзовется?
— Ничего подобного не случится. Доктор Хаус имеет огромный опыт, он очень стар. Он разберется. Он наверняка знает, что делать в таких случаях.
— Джон, вы не обидитесь если я вас буду называть по имени? почему бы вам не пойти домой. Вы выглядите измученным. Хоть выспитесь как следует. — Хотя ночь уже давно миновала. — Я сам тут останусь, буду заглядывать к нему каждые полчаса, позову на помощь, если необходимо. Можете верить мне. Филипп — мой друг.
— Он и мой друг. Слишком честный, слишком добросовестный. — Это длинное, совсем некитайское слово далось ему с трудом — добросовестность.
Мы вернулись в кабинет. Он сел на кушетку и затрясся в сухих рыданиях. Загадочный восток. Это британцы загадочны. Моих чувств никто не мог бы прочесть. Даже вы, мой читатель.
— Я тоже сел и спросил:
— Скажите мне, Джон. Вы думаете это сделал Махалингам?
Он поглядел на меня, черные волосы упали ему на глаз как будто иероглиф, изображающий его чувства.
— Я понимаю о чем вы. Я родился в Пинанге. Я британизированный китаец из колоний. В детстве я слышал множество сказок и видел странные вещи. Но затем мое образование было совершенно западным. Я получил диплом врача в Шотландии, в Эдинбурге. Такие вещи были просто изгнаны из моего сознания, в особенности там, в Шотландии. Меня учили что дисфункцию и болезнь следует объяснять и лечить, опираясь на закон причинно-следственных отношений. Я прошел краткий курс психиатрии и знаю, что такое истерия. Я пытаюсь представить себе, что с Филиппом происходит именно это, что это его подсознательное вылезло наружу. Я не хочу верить в то, что вы считаете возможным. Но, возможно, мне придется в это поверить.
— Я не человек науки в отличие от вас, — ответил я. — Я — всего лишь писатель-романист. Я во все готов поверить. Когда я перестану видеть мир весьма загадочным, я более не захочу писать. На обратном пути много всяких мыслей приходило мне в голову. Я где-то читал, что есть люди, которых должно избегать. Нельзя им доверять ничего из того, что принадлежит вам. Нельзя даже пускать их в свой дом. Даже подать им стакан воды небезопасно. Такие люди подбирают волосы с вашего гребня и даже обрезки ваших ногтей, если могут. Они стремятся подчинить вас себе. Я привык считать это нелепицей, рассчитанной на пугливых, но теперь я так уже не считаю. У меня теперь такое чувство, будто я попал в какую-то детскую книжку и вынужден подчиняться законам, созданным экстравагантной фантазией. Это, наверное, наказание мне за то, что я зарабатываю на жизнь выдумками. Но я наказан лишь косвенно, даже упоминать об этом есть чистой воды эгоизм. Потому что я-то не невинен, а страдают всегда невинные. Этот доктор из Ипоха не поможет. Ему нужен священник.