Доктор Лим удивленно вытаращил на меня свои черные глаза, в которых зрачок сливался с радужкой; от усталости глаза его слегка косили, почти как у моей сестры Ортенс.
— Филипп — не католик. Он вообще неверующий. Вы имели в виду соборование?
— Мы с вами были воспитаны в одной вере, один катехизис учили. “И даже здравие можно восстановить, когда Бог сочтет это необходимым”. Да, за это тоже можно уцепиться. Но я имел в виду другое.
— Я знаю, что вы имеете в виду, — ответил он.
Дорога между Ипохом и Куала-Кангсаром была по большей части затоплена. Дождь возобновился с прежней силой, и медицинские книги в кабинете Филиппа покрылись тонкой плесенью. Прибывший доктор Хаус раздраженно рассказывал нам, что машина застряла, отъехав всего на пять миль от Ипоха, шоферу пришлось плыть до ближайшего полицейского поста, где ему дали полицейский катер, так что он надеется, что случай в самом деле серьезный. Ему было за семьдесят, лицо изборождено морщинами, не считая лысины, в Ипохе работы выше крыши, полно настоящих больных, какого черта, не могли сами справится в Куала-Кангсаре. Но увидев сардоническую маску на лице Филиппа, он был впечатлен: кома без всякой предшествующей травмы, неукротимый понос. Он понюхал запачканную пеленку.
— Господи Иисусе, что это? — произнес он.
Мы с Лимом поглядели друг на друга, не решаясь высказать своих догадок о причине.
— Его кто-нибудь преследовал? — спросил затем Хаус.
— Вы имеете в виду, — осторожно спросил Лим, — кого-то из местных?
— Послушайте, Лим, вы ведь здесь родились. Вам известно, что тут творится. Мы же всего не знаем и никогда не узнаем. Если Мэнсон-Барр не в состоянии объяснить амок или латах или эту штуку, при которой сморщивается пенис, он вряд ли объяснит и это. Они боятся о таком писать в своих томах, ненаучно. Вам никогда не приходило в голову, что некоторым из нас, экспертов, страшно возвращаться домой? Я, наверное, тут и помру, без пенсии. Начнешь вспоминать — и мальчики кровавые в глазах. Он стал жертвой злых чар далекой Аравии, они похитили его чертов разум, как говорят поэты. Что тут происходит? — снова спросил он.
Я рассказал ему. Он оглядывал меня с головы до ног, пока я говорил, пытаясь понять, кто я, черт побери, такой и чего мне надо в этой Богом забытой восточной дыре.
— Так что, — закончил я, — придется нам с ним разобраться.
— Вы с ума сошли? Он никогда не признается, они такие. Он посмеется над вами, а потом пожалуется на то, что вы его преследуете. Я вам скажу, что будет. Наш юный друг завтра или послезавтра проснется страшно проголодавшимся, потребует яичницы с беконом и добрый ломоть холодной папайи. Наказан достаточно, видите ли. Долгий сон вреда ему не причинит, скажем так. Продолжайте капать глюкозу, следите за обезвоживанием. Еще какие-нибудь пациенты для меня есть?
Филипп не проснулся ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю, ни даже через две недели. Медсестры-китаянки украсили к рождеству больничный вестибюль ярко-зелеными ветками с ужасно колючими листьями и кроваво-красными ягодами, пародией на остролист, зажгли восковые свечи, которые по китайски назывались лилин-лилин. Свечи задувало порывами муссона при каждом открытии дверей, но медсестры с восточной терпеливостью зажигали их снова и снова. На двери палаты, где лежал истощенный оскалившийся Филипп, некоторые больные нацарапали и прикнопили странные иероглифы и рисунки. Секретарь клуба позвонил мне и извинился за досадное недоразумение, все были пьяны, в этом все и дело, добро пожаловать в любое время, все проголосовали за то, чтобы мистер Туми нарядился Санта-Клаусом детям на забаву, поздравляем с праздником доброй воли и изобилия. Члены клуба, добавил он, глубоко скорбят о докторе Шоукроссе. Надеются, что его преемник будет столь же добр. Они его считали уже покойником, которого следует помянуть за рождественской выпивкой. За два дня до рождества прибыл монсиньор Карло Кампанати.
XXXVIII
Он вошел в дом, держа в руке маленький саквояж, одет он был в грязно-белое тропическое одеяние с черной повязкой на рукаве. О Боже мой, это не было дьявольским предвидением, он просто пришел оттуда и надел повязку, достав ее из саквояжа, пока ехал сюда на рикше. Он заметил, как я пялюсь на нее.