Я был единственным свидетелем происшедшего. В тот момент все это казалось ничего не значащим. Казалось лишь, что Карло принес временное облегчение больному ребенку своим нежным и сострадательным присутствием; само сострадание, возможно, было лишь отчаянной нервной реакцией на два примера священнического бессилия: не смог изгнать бесов, которым достались две невинные жертвы. Мы должны делать все, что в наших силах там, где только можно. Он дал сон бессонному. Крик боли прекратился.
Мы вышли из-за ширмы, и навстречу нам уже шла с виноватым и сердитым видом палатная медсестра. Палата была на какое-то время оставлена без присмотра, и ей это было известно. Кто-то из больных сказал ей, что в палате находятся двое посторонних, один из них священник, вы уж, сестра, посмотрите, что там происходит. Вслед за сестрой нянечки катили тележки с едой, а две другие сестры сверяли диетические листы: по этой причине палата и оказалась на короткое время без присмотра. Сестре было лет около пятидесяти, она была суровой и крупной дамой скандинавского типа.
— Вы — родственник этого больного? — спросила она меня. Карло не дал мне времени ответить.
— Я, как видите, священник, — сказал он. — Навещал своего брата мистера Кампанати в соседней палате. Услышал крик боли. Пришел помолиться за страждущего. А это другой брат, — добавил он для простоты. — Мы сейчас уйдем.
Лицо ее немного подобрело, но все еще хмурилось, лютеранка, наверное.
— Значит, не родственник, — сказала она, глядя на меня. — Я так и думала. У этого несчастного ребенка нет никого. Ладно, молитва, я думаю, не повредит, но не делайте ничего впредь без моего разрешения, таковы правила.
— Туберкулезный менингит, — сказал я, не зная, что еще сказать. Она поглядела на меня с некоторым сожалением, которое сестры, а иногда и врачи, чувствуют по отношению к людям немного сведущим в медицине. — Вторая стадия, — смело добавил я. — Бедное дитя.
— Один из детей сиротского приюта святого Николая. Святого. Я полагаю, католическая молитва уместна в этом случае.
— Окей, — сказал Карло, но это прозвучало как “аминь”.
Мы вышли на Мичиган-авеню. Полдень пятницы, солнечно, но, как здесь часто бывает, ветрено.
— Может быть, пойдем куда-нибудь рыбы отведать? — спросил я. — У них тут в озере хорошая рыба водится, — ответил он. — Индейцы называли это озеро Гитче Гами. — Он оглядел меня с головы до ног, как портной. — А ты лучше выглядишь. Поправился. Нет, сейчас не могу. У меня уже назначена тут трапеза с другими людьми. Монахини стряпают, довольно скверно. Но вечером мы можем поужинать вместе, а потом пойти смотреть как кончается бедняга Раффаэле.
Он произнес это таким тоном, будто предлагал пойти развлечься в кино.
— Свинья, — произнес он, но довольно беззлобным священническим тоном, — выродки, как ты бы выразился. Но они еще увидят. Где мы встретимся?
— В “Палмер-хаус”. Я тебя встречу в вестибюле в семь.
— Договорились. — Он пошел прочь беззаботной походкой человека, которому этот город был хорошо знаком. Я стал ловить такси.
Я уснул, пообедав стейком с ледяной водой, и проснулся, содрогаясь после увиденного во сне кошмара. Мне приснилось, что я стою у смертного одра Филиппа в rumah sakit в Куала-Кангсаре и что Филипп неожиданно моргнул, затем вышел из комы, а затем усмехнулся мне чужим лицом. “Все там будем, — сказал он, — прощайте, старина”. Затем лицо его превратилось в маску страшной и коварной горгульи и он умер, скалясь мне. Меня захлестнул муссонный потоп и я проснулся с криком. Рубашка и трусы взмокли от пота, мои мышцы в последний момент удержали содержимое кишечника, как будто накануне я съел острого перца. Я пошел в туалет и принял ванну. Я знал, что моя запоздалая реакция на смерть Филиппа скоро меня настигнет в виде ломки. Я думал записать все это, чтобы освободиться, выплеснуть это на бумагу в виде исповеди и выздороветь. Но я знал, что ни сейчас, никогда не сделаю этого. Моего поверхностного таланта для этого было недостаточно.
Карло пришел в “Палмер-хаус” с двумя бутылками церковного вина с распятым Христом на этикетках. Он принес их в обеденную залу гостиницы и решительно водрузил на отведенный нам столик. Метрдотель выразил беспокойство по этому поводу. Судя по акценту он был швейцарским немцем.