Теперь играли танго. Том обнимал свою суженую, они стояли, прислонившись к колонне просцениума. Том кивнул мне, а Эстелла смотрела на какую-то старуху в черном, чью-то гримершу наверное, которая говорила ей:
— Ей нужно было всего лишь немного ласки и любви, но всякий раз, когда он возвращался домой, его приходилось волочить в постель. Это вам всем предостережение.
Заметив, что я подошел, она повторила: “Вам всем”, и пошла пить дальше.
— Счастья вам, дорогой брат и дорогая Эстелла, — сказал я актерским тоном.
— Мы, кажется не были представлены друг другу.
— О, перестань, Стелл. Оставь ее в покое, пусть пьет, — сказал Том. — Ну вот, она уже и пьет. Следующую неделю проведем в Манчестере, в старом замке. Не бог весть какой медовый месяц, правда, Стелл?
— Ты хорошо выглядишь, — сказал я. — И кашель прошел.
— Стелл нашла мне замечательное средство от кашля, микстуру доктора Грегга. Она дала мне выпить целый пузырек, когда я чуть не умер от бронхита. Я три дня был в отключке, видел чудные сны. А когда проснулся, никакого кашля. Чудная девчонка, правда? Кто эта женщина, что пытается обнять Ортенс? А-а, она ей дала отлуп.
Ортенс, в самом деле, хлопнула ей по рукам. Дженни Тарльтон, казалось, была крайне изумлена. Эрни Каллахэн подхватил Ортенс и увлек на танго. Оркестр играл “Ревность”.
— Ортенс, — сказал я, — увлеклась скульптурой.
— А к чему вы это говорите? — спросила Эстелла. — Я не вижу связи.
— Мускулы, — ответил я. — Она очень хорошо работает молотком и резцом.
— Кажется, я вас знаю, — сказала Эстелла. — Вы — приятель Питера Уорлока.
— Счастья вам, — повторил я, — что тут еще можно сказать. Рад, что вы решились, наконец, кинуться в этот омут.
— Что за ужасы вы говорите, — сказала Эстелла. — А она делает религиозные скульптуры?
— Она говорила, что собирается ваять Мадонну с младенцем.
— Вы верите в целомудрие? Я обожаю целомудрие.
— Только не слишком много целомудрия, — заметил Том.
— Всего вам, — искренне пожелал я. Король Богемии приближался к нам зигзагами с мечом наготове для посвящения в рыцари.
— Ну что, — спросил я Ортенс, когда мы поздней ночью пили чай у себя в гостиной, чтобы утолить жажду после всего выпитого спиртного, — пойдем поддерживать петицию?
— Что за ужасная женщина. Мне пришлось дать ей по рукам, знаешь ли. Прямо хватать меня пыталась. Но ничего не могу с собой поделать, мне ее жалко.
— Говорят, что лесбиянки, — сказал я, вытягивая ноги на зеленом пуфе, — знают о том, как сексуально ублажить женщину, намного больше, чем мужчины. Они куда терпеливее, по крайней мере. Никогда не торопятся кончить. Как Доменико, например, — добавил я.
— У тебя есть великий дар изображать все в самом ужасном и неприглядном виде. Да и что тебе известно о Доменико?
— Да все мужчины таковы. По крайней мере с женщинами. Бедняга Том. Кажется мне, он совсем не сексуален. То, что называется целомудренный брак. Ну так как, пойдем завтра?
— Ты поставил меня в неловкое положение, не так ли? Я имею в виду, свобода и все такое. Ты обязан пойти, разумеется. Ты обязан быть в первых рядах, и к черту осторожность.
— Ну а полицейские дубинки, а копыта конной полиции. Я, в самом деле, не верю, Ортенс, — сказал я, резко вставая, чтобы налить себе еще чаю, — я не думаю, что это правильно — быть такими, как мы, такими как я сам. Я не считаю, что этим надо гордиться. Это неправильно, это противно природе. Это проклятие. Эта глупая девчонка все болтала о целомудрии сегодня вечером. Я нашел целомудрие и не испытывал при этом никакого разочарования. Я нашел выход из этого.
— Я слыхала обо всем, что случилось в Федерации Малайя. — Она произнесла “Малайя” с ударением на первом слоге. — Мне это показалось неестественным.
— А как же Иисус Христос? а как же священники?
— Ну, теперь ты богохульствуешь. Звони в Ватикан или где там сейчас пребывает жирный Карло. Он скажет тебе, что делать. Расскажет тебе про свободу воли и о том, что надо поддержать своих собратьев по несчастью.
— Он скажет о свободе воли, употребленной во зло, как тебе прекрасно известно, черт возьми. А я говорю о предначертании и о том, что мне не по вкусу то, что мне было предначертано. Но в одном я с ними согласен; государству и светским законам до этого не должно быть никакого дела. Пойдем вместе, будь они прокляты. Но если будет опасно, убежим. Все эти разговоры о мученичестве — полная чушь.
— Бежать? О нет.
— Бежать, если не хочешь чтобы тебе выбили глаз или выдрали твои роскошные волосы вместе со скальпом. У нас есть и другие обязанности.