Обряд причастия в интерпретации любой церкви связан с заклинанием, призванным сотворить присутствие Христа в чисто физическом смысле, в хлебе и в вине, простых и скромных дарах Бога природы, в физических элементах, служащих аналогами человеческой плоти и крови; создатель этого таинства, прибегая, как обычно, к божественному языку поэзии, настаивал даже не на аналогии, а на полной тождественности. При совмещении ряда определенных сутей: священника, творящего обряд, молящегося прихожанина и соединяющих их физических элементов, происходит личный контакт человека с богочеловеческой сущностью Господа. Когда произносятся слова “сие есть тело мое, сие есть кровь моя”, получатель их переживает опыт настолько всеохватывающего рода, что его невозможно считать лишь временным: воображаемое, а значит духовно полноценное слияние с личностью Христа. Именно по этой причине таинство это считается высшим и, вероятно, необходимым для спасения.
Обряд трапезы с Господом является зерном другого более массового обряда, читал я далее, но этот массовый обряд утрачивает смысл в отсутствие зерна. То, что католики называют мессой, а другие церкви божественной литургией есть обряд более или менее массовый в зависимости от эстетических предпочтений и числа прихожан; но священной сердцевиной его всегда остается непререкаемая сущность причастия. Внешние декоративные элементы обряда не должны предписываться всем в обязательном порядке из единого центра; наоборот, они должны развиваться на свободной основе, исходя из местных культурных традиций, и служить культурным нуждам конкретной общины. Далее шло довольно длинное рассуждение о том, что африканской мессе больше подходят и куда более угодны Господу пение и танцы, чем исполнение на органе западных гимнов.
Обряды истинно реформированной церкви должны в большей степени отвечать нуждам людей, чем в их иератической форме, установленной высшими авторитетами церкви. Излишне добавлять, что живые языки должны заменить латынь, и даже не только языки, но, при необходимости, и местные диалекты. Пусть вопросы о форме богослужения решает на местном уровне каждая епархия, или даже прихожане конкретной церкви на добровольной основе в соответствии с местными обычаями, лишь бы оставалось нетронутой святая сердцевина.
И тому подобное. Предметного указателя в рукописи не было, но я все пытался найти, что же истинные реформаты думают о грехе. Казалось, они гораздо меньше пытались акцентировать внимание на том, что дурно, чем на том, что хорошо и свято. Много говорилось о любви и благотворительности. Гомосексуальная любовь? Бессмыслица, ибо любовь выше секса. Брак и дети? Половой акт, освященный бракосочетанием остается тем, чем был всегда — источником удовольствия, священного в силу своего предназначения: населять душами Царство Божие. В этом вопросе представители всех конфессий соглашались. Контроль над рождаемостью? Аборты? Аборт есть убийство, но возможны редчайшие исключения, когда решение в пользу аборта может быть принято на уровне епископа или равного ему и только после тщательнейшего изучения совести и многократных молитв. Контроль рождаемости в силу того, что он приводит к уклонению акта соития от его биологической и духовной цели, всегда является предосудительным. Целью семяизвержения всегда должен являться акт зачатия, хотя неисполнение этого намерения в силу капризов природы находится вне воли человека, а следовательно и не подлежит моральному суждению. Излитие семени исключительно с целью удовольствия есть мерзость.
Когда я дочитал до этого места, Карло всхрапнул громче прежнего. Я огорченно поглядел на закрытую дверь его спальни.
Несмотря на все эти суровые запреты в трактате вновь и вновь подчеркивался принцип liberum arbitrium. Человек определяется его способностью к моральному выбору, и наличие зла, противостоящего добру, является гарантией наличия свободного выбора. Но если добро, как одно из свойств Создателя было вложено в человека как в венец творения изначально, то зло по своей сути внешне. Оно существует только благодаря хитростям разрушительной силы, которую вполне логично персонифицировать в лице Носителя зла, создания вечного, которое сам Бог может уничтожить только ценою лишения своих творений права действовать по своей свободной воле (ибо, отвергая манихейскую ересь, следует считать Носителя зла творением Божьим), поскольку зло, и так было всегда, пытается представить себя добром, из-за чего человек и впадает в грех. Ответственность за грех не может быть целиком и полностью возложена на грешного человека, и Бог, зная силу своего врага, бесконечно милостив к простакам, поддавшимся вражеским соблазнам, но человек не избавлен от необходимости развивать в себе способность к самостоятельным суждениям, способность распознавать зло даже тогда, когда оно пытается представить себя высшим добром. Почему Бог допускает существование зла? Такой вопрос не следует задавать. Без наличия зла не было бы свободы выбора. Но изначально заложенное в человеке добро настолько глубоко, что может даже уживаться со злом. Опасные слова, опасные, опасные.