— Я сказал, что ты не имел права.
— Почему, — громко спросил я, — моя сестра — шлюха?
— Я ничего больше не скажу до тех пор пока мне нальют виски как и этому пьяному попу.
Карло, конечно, при этих словах сразу же полез в драку, но Доменико увернулся. Я плеснул дешевого виски в стакан и дал его Доменико. Доменико его с жадностью осушил, все время уворачиваясь от Карло, пытавшегося выбить стакан у него из рук.
— Сейчас вы все услышите, — переведя дух скорее после выпитого виски, чем от волнения, ответил Доменико. Карло так и не удалось выбить стакан у него из рук. Он стиснул стакан так крепко, что даже костяшки пальцев побелели, еще немного — и он бы дал Карло сдачи этим стаканом.
— Не в моих привычках, — сказал он, — развратничать и прелюбодействовать. Я не такой как все прочие тут. — Карло на это издал насмешливый возглас.
— Хотите слушать, так слушайте. А нет — я пойду домой.
— Домой, — крикнул Карло. — Ты не будешь спать в ее постели или даже в ее комнате. Ты осквернишь ее чистоту одним своим присутствием. Ты не смеешь прикасаться к ней до тех пор пока не получишь отпущение грехов и не выполнишь епитимию. Много, много, много десятков молитв по четкам. Тебе жизни не хватит, чтобы все их прочесть.
— Ты не имеешь права. Я имею право пойти к своему собственному духовнику.
— Я его знаю. Я ему все скажу. Я ему скажу, какой епитимьи ты заслуживаешь.
— У тебя нет никакого права, и ты знаешь это. — Помолчав, он продолжал насмешливо. — Чистота. Целомудрие. Верность. Громкие ничего не значащие слова. Лучше скажите мне: чьи это дети? Кто отец этих двух детей, называющих меня папочкой? Эх. Если бы не orecchioni, так бы и не дознался правды.
— Orecchioni? — слово было мне незнакомо. Карло и Доменико, оба рассеянно изобразили надутые щеки и оттопыренные уши. — Опухшие железки? А-а, свинка. — Я вспомнил, что Джонни и Энн недавно переболели свинкой. Доменико тоже заразился от них. Это хоть и неприятная, но безобидная болезнь. Для взрослых мужчин она представляла некоторый риск осложнений. Ортенс тоже ее подхватила, но у взрослых женщин она осложнений не вызывала.
— Иду я к студийному доктору, — говорил Доменико, — ибо не хочу, чтобы у меня сморщились яйца. Он это громко называет частичной атрофией тестикул. Ему-то все равно. Говорит, что это случается в тридцати процентах случаев. Я ему говорю, мол, вам-то все равно, коль яйца не ваши. Мои яйца-то. И мне такое не нравится. Он просит у меня семени на анализ. Ну, иду я в другую комнату, чтобы выдать ему анализ. Не так это просто. Он мне дает книжку с картинками всякими неприличными, помогло.
— Мерзость, — изрек Карло. — Грязь. Онанизм.
— А-а, cazzo, — с отвращением ответил Доменико. — Ничего не знаешь, глупый невежественный поп. — Прямо как фашист.
— В общем, берет он мое семя на анализ под микроскопом. И в тот же день выдает мне результат. Говорит, что у меня ничего нет. Полное отсутствие, — возвысил он голос, — всякого присутствия. Пример абсолютного бесплодия, самый наглядный из всех, что ему довелось когда-либо видеть. Именно так и сказал, абсолютного. Он и еще кое-что сказал. Он сказал, что очень, очень, очень маловероятно, чтобы болезнь orecchioni приводила к мужскому бесплодию. Он сказал, что почти уверен, что это у меня врожденное. И тут я ему сказал, что у меня двое детей, близнецы. Ну и тут он быстро, слишком быстро говорит, что в таком случае это, очевидно, из-за orecchioni, крайне редко, но бывает такое. Но, я так полагаю, он это сказал, чтобы меня успокоить. Но я не успокоился, куда там. Теперь вы видите причину моих сомнений.
— Не должно быть никаких сомнений, — проревел Карло. Манхэттенский юморист за стенкой засмеялся. — Не смеет муж сомневаться в жене, особенно в такой женщине как Ортенс. Как смеешь ты спрашивать о том, кто является отцом твоих детей?
— Ну, она же у тебя ночевала, — оскалился на меня Доменико. — Откуда мне знать, где она на самом деле ночевала? Откуда мне знать, где она была на самом деле, когда говорила, что собирается в Лувр? Я видел, как она улыбалась мужчинам в Париже. Ты ведь ее брат, я считаю, ты ее и обережешь.
— Нечего тут оберегать, — горячо возразил я. — Ортенс была хорошей и верной женой, а уж если хочешь знать всю правду, так ты ее и провоцировал. Сам знаешь, какой у тебя ужасный характер, который ты называешь артистическим темпераментом, будто ты Верди или Пуччини, а на самом деле трус, срывающий собственную злобу, поднимая руку на женщину.
— О-о, теперь она на меня подняла руку, — воскликнул Доменико, — как только я с ней заговорил о докторе и его проклятом микроскопе, и о том, что у меня нет никаких сперматозоидов. И я ведь я с ней старался говорить спокойно, готов был ей все простить, если она меня обманывала, потому что, в конце концов, это ведь все давно было. Как она заорет на меня: да как ты смеешь, как ты смеешь, громче даже, чем Карло. Скажи правду, дорогая Ортенсия, говорю я, скажи правду, я все прощу, я люблю этих детей, кто бы ни был их отец, и тут она с криком “как ты смеешь!” кидается на меня с кулаками. А потом говорит мне: иди, спроси своего брата Карло, в чем состоит цель брака, она состоит в создании детей, сколько детей ты можешь теперь создать, бесплодный выродок, не смей больше прикасаться ко мне.