— Церковь, — сказал Доменико, — церковь. Церковь — твоя мать.
— Правда всегда хороша, — туманно заметил я, стараясь его успокоить, — какой бы она ни была. Всегда хорошо знать правду, — пояснил я. — Ты тот же, что и был прежде, ты не изменился. Твои дарования? Они от Бога, а по каким родительским путям они к тебе пришли, неважно.
— Кеннет прав, — заметил Доменико. — Это как и с моими дарованиями. Ни отец, ни мать их не имели. Откуда они взялись, неизвестно. Не уверен насчет Бога. Талант и гений — великая тайна.
— Что ты имеешь в виду, — спросил Карло, — когда говоришь, что не уверен насчет Бога?
Он поднял морду как овчарка, почуявшая заблудшую овцу, хоть и больная овчарка. — Ты сегодня, кажется, ни в чем не уверен. Кроме того, что у меня нет матери. Что значит, не уверен?
— О Боге можешь поговорить с мафиози, — смело ответил Доменико. — Они всеми командуют на студии. Они мне говорят, кого принимать в оркестр, а кого нет. Ты меня выволок из постели, где я, всего лишь, распутничал, а они убивают. Скажи мне, почему все католики такие скверные люди? Я уже полгода не был у мессы. Я сам со всем этим разберусь. Это — твоя мать, а не моя.
Карло кивнул. — Ты бы такого не сказал, будь я вправду твоим старшим братом.
— Я знал об этом более десяти лет, — возразил Доменико.
— Да, но только сейчас ты действительно знаешь это. Ты сегодня рассказал об этом. Уходи, пошел вон. Завтра увидимся.
— Завтра мы не увидимся. Завтра у меня звукозапись. Если мафиози мне позволят. А теперь я пойду туда, откуда меня сорвали.
Он нахально удалился, не пожелав спокойной ночи.
— Бутылка пуста, — сказал Карло, — у тебя еще виски найдется?
— Скотч. “Белый ярлык”, “Хейг”, “Клеймор”.
— Очень хорошо. Много, много лет не делал этого.
Он взял пивную кружку, наполнил ее до половины “Клеймором” и с трагическим выражением посмотрел на меня прежде, чем выпить.
— Ты должен составить мне компанию, — сказал он. — Нельзя пить в одиночку.
Слышно было, как “студебеккер” отчалил от Черного моря.
— Пусть катится. Будь он проклят. Пусть жрут его бесы гордыни, похоти и глупости. Всегда был дураком. Послушай, выпей со мной.
— Я предпочитаю водку, — ответил я. У меня на десять утра было назначено обсуждение сценария, и я не собирался на утро быть в недееспособном состоянии. В холодильнике у меня стояло несколько бутылок из-под водки наполненных водой. Я достал одну литровую с этикеткой “Кавказ”. Затем я присоединился к Карло, приготовившись мысленно к пьяным откровениям, гримасам отвращения при поглощении мнимого чистого спирта, а на самом деле благословенной чистой воды.
Карло одолел бутылку “Клеймора” примерно за час. Полчаса он молчал, только изредка издавал жалостные звуки да иногда ругался на своем диалекте. Затем спросил:
— Подозрения Доменико обоснованы?
— Это, заметил я, — исповедь. Ты это хорошо понимаешь? — Он сперва не понял, но потом до него дошло и он кивнул.
— Заметано, — сказал он. — Заметано, заметано.
— Можно согрешить из любви к кому-либо. Если моя сестра согрешила, то только ради Доменико. Ты понимаешь? Она свою душу подвергла опасности для спасения его самолюбия. Только помни, что это ты внушил Доменико мысль о том, что в бесплодии всегда виновата женщина. Одна из этих ветхозаветных глупостей. Ортенс была принуждена к этому. Ей не в чем каяться. Ей что теперь, гореть в аду?
— Ортенс, — тщательно выговаривая, произнес он, — никогда не быть в аду. Если ей там быть, то и я хочу туда же. Я люблю Ортенс. Слишком она хороша для этого идиота, который был моим братом.
— Скажи мне, — сказал я, — как ты справляешься с этим? Со своим обетом воздержания. С любовью. С земной, не с небесной.
— Справляюсь вот, — наивно ответил он, — как и ты. Ты ведь нашел целомудренную любовь, самую лучшую. И потерял ее. Я старался как мог. Сколько зла в мире, сколько зла. Никого у меня нет. Даже у Христа был Иоанн. Я мучаюсь приступами похоти, — признался он. — Я — такой же мужчина, как все, может быть, не считая тебя. Некоторым мужчинам целомудрие дается легко. Но не мне. Я иногда думаю, что придет время, когда мудрее будет разрешить священникам жениться. Лучше это, чем гореть огнем, глотать бром, хину, загоняя зов плоти обратно в конуру.
— Когда же придет это время?
— Когда церковь будет переделана заново.
После этого Карло уже запил всерьез. Дойдя до бутылки “Хейга”, он принялся сквернословить и богохульствовать. Подобно Лютеру ему привиделся дьявол в углу комнаты, хотя он и не стал за отсутствием чернильницы швыряться в него добрым виски. Дьявол принял облик огромной крысы, чьей гладкой шерстью и белоснежными зубами Карло восхищался на разных языках, даже, кажется, по-арамейски. Он обратился к нему, говоря с интонацией английского аристократа: